Сформулируйте его.
Он уже сформулирован?
Тогда объявите его во всеуслышание.
Под взрыв криков Мартин прошел к своему месту.
Человек двадцать вскочили на ноги и требовали, чтобы председатель предоставил им слово.
Один за другим, поддерживаемые, одобрительными возгласами, они горячо, увлеченно, в азарте размахивая руками, отбивали нападение.
Буйный был вечер, но то было интеллектуальное буйство-битва идей.
Кое-кто отклонялся в сторону, но большинство ораторов прямо отвечали Мартину.
Они ошеломляли его новым для него ходом мысли, и ему открывались, не новые законы биологии, а новое толкование старых законов.
Спор слишком задевал их за живое, чтобы постоянно соблюдать вежливость, и председатель не раз яростно стучал, колотил по столу, призывая к порядку.
Случилось так, что в зале сидел молокосос-репортер, которого отрядили туда в день, небогатый событиями, и он исступленно жаждал сенсации.
Журналист он был самый заурядный.
Этакое легкомысленное и бойкое перо.
Уследить за спором он по невежеству не мог.
И сидел с приятным чувством своего неизмеримого превосходства над этими одержимыми болтунами из рабочего класса.
Вдобавок он питал величайшее уважение ко всем, кто занимает высокие посты и определяет политику государств и газет.
А еще у него была мечта – достичь того свойственного идеальному репортеру совершенства, при котором из ничего можно сделать нечто, и даже весьма шумное нечто.
О чем тут спорили, он так и не понял.
Да и на что ему было понимать.
В таких словах, как «революция», он обрел ключ.
Как палеонтолог способен воссоздать весь скелет по одной выкопанной кости, так и он готов был воссоздать всю речь по одному слову «революция».
Он сделал это той же ночью, и сделал недурно; а поскольку больше, всего шуму поднялось от выступления Мартина, молокосос-репортер всю сочиненную им речь приписал ему, сделал его главным заправилой всего действа, преобразив его реакционный индивидуализм в самую что ни на есть зажигательную речь социалиста, «красного».
Сей молокосос был еще и художественной натурой – широкими мазками он наложил местный колорит – ораторствуют длинноволосые, с горящими глазами истерики и выродки, голоса дрожат от страсти, вскидываются сжатые кулаки, и все это на фоне ругани, воплей, хриплого рычания разъяренных людей.
Глава 39
Назавтра Мартин за кофе читал в своей комнатушке утреннюю газету.
Впервые увидел он свое имя в газетном заголовке, да еще на первой странице, и с удивлением узнал, что он-известнейший вождь оклендских социалистов.
Он пробежал пылкую речь, которую сфабриковал для него репортер, поначалу возмутился, а под конец со смехом отбросил газету.
– Он настрочил это либо спьяну, либо по злому умыслу, – сказал Мартин попозже днем, сидя на кровати, когда Бриссенден пришел и тяжело опустился на единственный стул.
– Не все ли вам равно? – спросил Бриссенден. – Вам же не нужно одобрение гнусных буржуа, которые читают эту газету.
Мартин ответил не сразу. – Нет, что до их одобрения, оно ничуть меня не волнует, – сказал он, – я ничуть его не ищу.
Но тут есть другая сторона: скорее всего эта история несколько осложнит мои отношения с семьей Руфи.
Ее отец всегда утверждает, что я социалист, и это дурацкое вранье окончательно его убедит в своей правоте.
Не скажу, чтобы меня волновало его мнение… а, да какая разница?
Я хочу вам прочесть то, что написал сегодня.
Это, разумеется, «Запоздавший», я уже дошел почти до середины.
Он читал вслух, и вдруг Мария распахнула дверь и впустила в комнату молодого человека в чистеньком костюмчике – тот быстро огляделся, явно заметил керосинку и кухню в углу и лишь потом перевел Взгляд на Мартина.
– Присаживайтесь, – сказал Бриссенден.
Мартин подвинулся; освобождая посетителю место, и ждал объяснения – зачем он пожаловал. – Вчера вечером я слушал вашу речь, мистер Иден, и пришел взять у вас интервью, – начал тот.
Бриссенден рассмеялся.
– Собрат-социалист? – спросил репортер, окинув Бриссендена быстрым взглядом: бледный, тощий, почти уже мертвец-неоценимая находка для газетной сенсации.
– И это он написал тот отчет, – негромко, сказал Мартин. – Да он же совсем мальчишка!
– Почему вы не взгреете его? – спросил Бриссенден. – Вернули бы мне на пять минут мои легкие, тысячу долларов не пожалел бы.
Молокосос был несколько озадачен этим разговором о нем при нем и все же как будто его здесь нет.
Но ведь за блестящее описание собрания социалистов его похвалили и отрядили взять интервью у Мартина Идена, вождя организованной угрозы обществу.
– Вы не против, если мы вас сфотографируем, мистер Иден? – спросил он. – На улице ждет наш редакционный фотограф, и он говорит, лучше сфотографировать вас прямо сразу; пока не село солнце.
А после можно будет взять интервью.
– Фотограф, – раздумчиво произнес Бриссенден. – Взгрейте его, Мартин, взгрейте!
– Наверно, я старею, – был ответ. – Надо бы взгреть, да что-то неохота.
Не стоит того.
– Ради его матери, – убеждал Бриссенден.