– Об этом стоит подумать, – ответил Мартия. – Но нет, вряд ли стоит тратить на него порох.
Понимаете, взгреть парня-для этого нужен порох.
Да и какой смысл?
– Верно… ясное дело, – весело объявил молокосос, а сам уже с опаской поглядывал на дверь.
– Но там сплошная неправда, ни слова правды не написал, – продолжал Мартин, обращаясь к Бриссендену.
– Понимаете, это же общий очерк, – отважился вставить репортер, – и потом, такой очерк прекрасная реклама.
Вот что важно.
Это вам на пользу.
– Прекрасная реклама, Мартин, дружище, – внушительно повторил Бриссенден.
– И мне на пользу… подумать только!-подбавил Мартин.
– Одну минутку… где вы родились, мистер Иден? – спросил молокосос, выразив на лице усиленное внимание.
– Он не делает заметок, – сказал Бриссенден. – Он все помнит.
– Я обхожусь без заметок, – молокосос старался не выдать тревоги. – Умелый репортер не нуждается в заметках.
– Он обошелся без заметок… для вчерашнего отчета. – Но Бриссенден отнюдь не исповедовал квиетизм и вдруг резко переменил позицию. – Если вы не взгреете его, Мартин, так взгрею я, даже если сразу после этого упаду замертво.
– Может быть, просто его отшлепаем? – спросил Мартин.
Бриссенден обдумал его предложение и кивнул.
Миг – и Мартин уже сидел на краю кровати, а юный репортер лежал лицом вниз у него на коленях.
– Смотри не кусайся, – предостерег Мартин, – не то придется заехать в морду, обидно будет, вон ты какой красавчик.
Поднятая рука Мартина опустилась – и пошло, и пошло, вверх, вниз, быстро, размеренно.
Молокосос вырывался, ругался, извивался, но кусаться не смел.
Бриссенден пресерьезно на это взирал, но в какую-то минуту увлекся и, сжимая бутылку виски, взмолился:
– Ну-ка, я разок попробую.
– Жалко, рука устала, – сказал наконец Мартин и отступился. – Совсем онемела.
Он приподнял молокососа и водрузил на кровать.
– Погодите, я упрячу вас за решетку, – огрызнулся мальчишка, по багровым щекам текли слезы злой обиды. – Вы еще поплатитесь.
Я вам покажу.
– Ну и ну! – заметил Мартин. – Он даже не понимает, что ступил на скользкую дорожку.
Возвести поклеп на ближнего своего непорядочно, недостойно, не по-мужски, а он такое натворил и не понимает:
– Он пришел к нам, чтобы его вразумили, – вставил Бриссенден.
– Да, пришел ко мне, а сперва оклеветал меня я напакостил мне.
Теперь бакалейщик наверняка откажет мне в кредите.
И, что самое скверное, несчастный мальчишка не сойдет с этой дорожки, покуда не выродится в первоклассного газетчика и первоклассного негодяя.
– Но еще не все потеряно, – промолвил Бриссенден. – Как знать, может, вы окажетесь скромным орудием его спасения.
Почему вы не даете мне двинуть ему хоть разок.
Я бы тоже рад приложить руку к его спасению.
– Я в-в-в-вас засажу, о-об-боих васажу, с-с-ско-ты, – рыдала заблудшая душа.
– Нет, слишком у него красивенький да слабовольный ротик, – скорбно покачал головой Мартин. – Боюсь, понапрасну я натрудил руку.
Этого молодого человека не исправишь.
В конечном счете он станет весьма знаменитым преуспевающим газетчиком.
У него нет совести.
Уже одно это приведет его к славе.
При таких словах молокосос ступил на порог, до последней минуты трепеща, что Бриссенден запустит в него бутылкой, которую еще сжимал в руках.
Назавтра из утренней газеты Мартин узнал о себе еще немало нового.
«Мы заклятые враги общества, – оказывается, сказал он во, время интервью. – Нет, мы не анархисты, мы социалисты».
Репортер заметил ему, что между двумя течениями разница как будто невелика, и Мартин в знак согласия молча пожал плечами.
Лицо у него, оказывается, резко асимметричное, описаны и другие признаки вырождения.
Особенно бросаются в глаза руки типичного убийцы и свирепый блеск налитых кровью глаз.
Мартин узнал также, что по вечерам он выступает перед рабочими в Муниципальном парке и что среди анархистов и социалистов, которые там будоражат умы, он привлекает больше всего народу и произносит самые революционные речи.
Молокосос живо описал жалкую комнатушку Мартина с керосинкой к единственным стулом и его приятеля, жуткого бродягу, который, выглядит так, будто он только что вышел из одиночной камеры после двадцати лет заточения в крепости.
Молокосос не терял времени даром.