Все ощущения притупились, кроме тех, что связаны с творчеством, с работой над «Запоздавшим».
Ко всему остальному он в эти дни был слеп и глух.
Да он и сейчас еще слеп и глух.
Весь этот мир, через который с шумом мчался трамвай" казался далеким и призрачным, и если бы каменная громада мелькнувшей неподалеку колокольни внезапно рассыпалась в прах и рухнула на него, вряд ли он удивился бы и, уж конечно бы, не испугался.
В гостинице он поспешно поднялся в номер Бриссендена и тут же поспешно спустился.
Номер оказался пуст.
Вещей тоже не было.
– Что, мистер Бриссенден не оставлял какого-нибудь адреса?-спросил он портье, и тот посмотрел на него с любопытством.
– Вы разве не слыхали? – спросил он.
Мартин покачал головой.
– Да все газеты про это писали.
Его нашли в постели мертвым.
Самоубийство.
Прострелил себе голову.
– Похороны уже были?-Мартину почудилось, это спросил откуда-то издалека чей-то чужой голос.
– Нет.
Осмотрели тело да и отправили на Восток.
Его родные наняли законников, а уж те обо всем позаботились.
– Они, видно, не теряли времени, – заметил Мартин.
– Как сказать.
Застрелился-то он пять дней назад.
– Пять дней?
– Да, пять дней.
– Вот как, – сказал Мартин, повернулся и вышел.
На углу он зашел на телеграф и отправил в «Парфенон» телеграмму, советуя печатать поэму.
В кармане у него было лишь пять центов на обратный проезд, и он послал телеграмму с оплатой при доставке.
Дома он тотчас опять засел за работу.
Проходили, сменяясь, дни и ночи, а он сидел за столом и писал.
Он никуда не выходил, если не считать ростовщика, и ел, если чувствовал голод и было из чего приготовить, а если готовить было не из чего, обходился без еды.
Мысленно он давно уже выстроил повесть, главу за главой, но потом придумалось иное начало, гораздо сильнее, и Мартин его написал, хотя на это потребовалось еще двадцать тысяч слов.
Не так уж необходимо было тут стремиться к совершенству, но этого требовала его натура художника.
Он работал по-прежнему в оцепенении, странно отрешенный от всего вокруг, и в привычной писательской упряжке ощущал себя призраком прошлого.
Вспомнилось, кто-то когда-то сказал, будто призрак-это дух умершего, которому не хватило ума понять, что он умер; и Мартин на минуту задумался– может быть, он и вправду мертв и только не сознает этого?
Настал день, когда
«Запоздавший» был закончен.
Агент конторы проката пришел за машинкой и сидел на кровати, пока Мартин, сидя на стуле, допечатывал последние страницы последней главы. «КОНЕЦ» отстучал он заглавными буквами, и для него это был поистине конец.
Он даже с облегчением смотрел, как выносят из комнаты пишущую машинку, потом лег на постель.
Он совсем обессилел от голода.
Уже тридцать шесть часов у него маковой росинки во рту не было, но он об этом не думал.
Закрыв глаза, лежал он. на спине без мыслей, медленно погружаясь то ли в оцепенение, то ли в беспамятство, в котором тонуло сознание.
В полубреду он вслух бормотал строки неизвестного поэта, которые любил читать ему Бриссенден.
Это однообразное бормотанье пугало Марию, которая в тревоге прислушивалась за дверью.
Беспокоили ее не слова, не слишком ей понятные, беспокоило, что он непрестанно что-то бормочет.
Кончил петь – не трону струн. Замирают песни быстро, Так под ветром гаснут искры. Кончил петь – не трону струн. Пел когда-то утром чистым — Вторил дрозд веселым свистом. Стал я нем, скворец усталый. Песен в горле не осталось, Время пенья миновалось. Кончил петь – не трону струн.
Не в силах больше это выносить, Мария метнулась к плите, налила миску супу, зачерпнула со дна кастрюли побольше мелко нарубленного мяса и овощей.
Мартин приподнялся на кровати, сел и принялся есть, уверяя Марию, что разговаривал не во сне и что нет у него никакой лихорадки.
Мария ушла, а он сидел на кровати мрачный, поникший, тусклым, невидящим взглядом обводил комнату, и вот на глаза ему попалась надорванная обертка журнала, полученного с утренней почтой и еще не раскрытого, и в помраченном сознании блеснул свет.
«Парфенон», – подумал Мартин, – августовский «Парфенон», в нем должна быть
«Эфемерида».
Если бы Бриссенден дожил!"