Он листал журнал и вдруг замер.
Поэма была напечатана на видном месте, под броской заставкой, на полях рисунки в стиле Бердсли.
С одной стороны заставки – фотография Бриссендена, с другой – британского посла сэра Джона Вэлью.
Из редакторского вступления следовало, что однажды сэр Вэлью сказал, будто в Америке нет поэтов, а
«Парфенон» публикацией
«Эфемериды» отвечает: Вот вам, сэр Вэлью, получайте!
Картрайт Брюс был подан как замечательнейший американский критик, и приводились его слова, что
«Эфемерида» замечательнейшая поэма, другой такой американская литература не знает.
И заканчивалось это вступление так:
«Мы еще не сумели оценить все достоинства „Эфемериды“, а быть может, и никогда не сумеем вполне их оценить.
Но мы неоднократно перечитывали поэму, поражались – где нашел мистер Бриссенден такие слова, как удачно подобрал их и как сумел связать в единое целое».
А дальше шла сама поэма.
– Да, повезло, что вы не дожили до этого, Брисс, дружище, – пробормотал Мартин, опустил журнал, и тот соскользнул между колен на пол.
Все это отдавало тошнотворной дешевкой, пошлостью, но Мартин равнодушно заметил, что не так уж ему и тошно.
Он бы рад был обозлиться, но и не пытался, не хватало сил.
Слишком в нем все оцепенело.
Кровь застыла, где ей вскипеть негодованием.
В конце концов, не все ли равно?
Это не хуже всего прочего, что Бриссенден так осуждал в буржуазном обществе.
– Бедняга Брисс, – прошептал Мартин. – Он бы никогда мне этого не простил. – Через силу он поднялся и взял коробку из-под бумаги для пишущей машинки.
Порылся в ней, достал одиннадцать стихотворений, написанных другом.
Разодрал их и бросил в корзинку.
Проделал это медленно, вяло, а кончив, сел на край кровати и тупо уставился в одну точку.
Он не знал, сколько времени так просидел. И вдруг перед невидящим взором справа налево протянулась белая полоса.
Странно.
Она становилась все отчетливей, и оказалось, это коралловый риф, курящийся брызгами пены.
Потом среди бурунов он различил маленькое каноэ с выносными уключинами.
На корме молодой бронзовый бог в алой набедренной повязке; поблескивая на солнце, мелькает у него в руках весло.
Мартин узнал его.
Это Моти, младший сын Тати, вождя, это остров Таити, и за курящимся брызгами пены рифом лежит сладостная земля Папара и у самой реки крытый пальмовыми листьями домик вождя.
Близится вечер, и Моти возвращается после рыбной ловли домой.
Он ждет, когда накатит высокая волна, и готов перенестись на ней через риф.
Потом Мартин увидел себя в ту далекую пору – сидит в каноэ впереди, как сиживал когда-то, опустив весло в воду, и ждет команды Моти: едва позади встанет стеною огромный бирюзовый вал, надо грести изо всех сил.
И вот он уже не зритель, он сидит в каноэ, Моти издал клич, и оба они бешено заработали веслами, взлетели на крутой гребень вздымающейся бирюзы.
Рассекаемая лодкой вода шипит, будто рвется наружу пар из котла, облаком встала водяная пыль, стремительное движенье, рокот, раскатистый грохот, и каноэ выносится в безмятежные воды лагуны.
Моти смеется и трясет головой, трет глаза, в которые попали соленые брызги, и они вдвоем гребут к изъеденному волнами коралловому берегу, где за кокосовыми пальмами золотится в лучах заходящего солнца дом Тати.
Видение растаяло, и опять перед глазами Мартина его неприбранная убогая комнатенка.
Тщетно пытался он снова увидеть Таити.
Он знал, там поют среди пальм и девушки танцуют в лунном свете, но их он не увидел.
Увидел только заваленный бумагами стол, пустоту на месте пишущей машинки и немытое окно.
Он со стоном закрыл глаза и уснул.
Глава 41
Всю ночь Мартин проспал как убитый, разбудил его почтальон, принесший утреннюю почту.
Усталый, отяжелевший, Мартин вяло просматривал письма.
В тонком конверте оказался чек на двадцать два доллара от одного из вороватых журнальчиков.
Полтора года Мартин добивался этих денег.
А сейчас они были ему безразличны.
Куда девалось волнение, которое вызывал в нем прежде издательский чек.
В отличие от тех, прежних чеков, этот ничего ему не сулил.
Теперь это чек на двадцать два доллара, только и всего… просто на него можно будет купить еды.