Глава 4
Мартин Иден у которого от стычки с зятем все кипело внутри, ощупью пробрался по темному коридору и вошел к себе в крохотную каморку для прислуги, где только и умещались кровать, умывальник да стул.
Мистер Хиггинботем из скаредности прислугу не держал – жена и сама справится.
К тому же комната прислуги позволяла пускать не одного, а двух квартирантов.
Мартин положил Суинберна и Браунинга на стул, снял пиджак и сел на кровать.
Пружины одышливо заскрипели под ним, но он не обратил на это внимания.
Начал было снимать башмаки, но вдруг уперся взглядом в стену напротив, где на белой штукатурке проступали длинные грязно-бурые пятна – следы протекшего сквозь крышу дождя, и увидел: на этом нечистом фоне то плывут, то вспыхивают видения.
Он забыл про башмаки, и смотрел долго-долго, потом губы его дрогнули и он шепнул:
«Руфь!»
«Руфь!»
Он и помыслить не мог, что обыкновенный звук может быть так прекрасен.
Имя это ласкало слух, и Мартин упоенно повторял его:
«Руфь!»
То был талисман, волшебное слово, заклинанье.
Стоит прошептать его – и вот уже перед ним мерцает ее лицо, золотым сияньем заливает грязную стену.
И не только стену.
Оно уплывает в бесконечность, и душа устремляется за ним в эти золотые глубины на поиск ее души.
Все лучшее, что было в Мартине, изливалось великолепным потоком.
Уже одна мысль о ней облагораживала и очищала его, делала лучше и рождала желание стать лучше.
Это было ново.
Никогда еще не встречал он женщину, рядом с которой стал 6ы лучше.
Наоборот, все они будили в нем животное.
Он этого и не подозревал, но как ни жалок был их дар, многие отдали ему лучшее, что в них было.
Никогда не задумываясь о самом себе, он не догадывался, что есть в нем что-то, пробуждающее любовь в женских сердцах, – и потому их так к нему влечет.
Женщины часто его добивались, сам же он ничуть их не добивался; и никогда бы не подумал, что благодаря ему иные женщины становились лучше.
До сих пор он смотрел на них с беззаботной снисходительностью, а теперь ему казалось, женщины вечно цеплялись за него, тянули вниз своими грязными руками.
Было это несправедливо по отношению к ним и к себе.
Но, впервые задумавшись о самом себе, он и не мог судить по справедливости, прошлое теперь виделось ему позорным, и он сгорал от стыда.
Он порывисто поднялся и попробовал разглядеть себя в грязном зеркале над умывальником.
Провел по зеркалу полотенцем и опять стал себя рассматривать, долго, внимательно.
Впервые в жизни он посмотрел на себя по-настоящему.
Глаза у него были зоркие, но до этой самой минуты замечали лишь вечно изменчивую картину мира, в который он всматривался так жадно, что всматриваться в себя было уже недосуг.
Он увидел голову и лицо молодого двадцатилетнего парня, но, непривычный оценивать мужскую внешность, не понял, что тут хорошо, а что плохо.
На широкий выпуклый лоб падают темный каштановые пряди, волнистые, даже чуть кудрявятся – ими восхищалась каждая женщина, каждой хотелось гладить их ласково, перебирать.
Но он лишь скользнул по этой гриве взглядом, решив, что в Ее глазах это не достоинство, зато долго, задумчиво разглядывал высокий квадратный лоб, стараясь проникнуть внутрь, понять, хорошая ли у него голова.
Толковые ли мозги скрываются за этим лбом – вот вопрос, который сейчас его донимал.
На что они способны?
Далеко ли они его поведут?
Приведут ли к Ней?
Интересно, видна ли душа в этих серо-стальных глазах, часто совсем голубых, вдвойне зорких оттого, что привыкли всматриваться в соленые дали озаренного солнцем океана.
И еще интересно, какими его глаза кажутся ей.
Он попробовал вообразить, что чувствует она, глядя в его глаза, но фокус не удался.
Он вполне мог влезть в чужую шкуру, – но лишь если знал, чем и как тот человек живет.
А чем и как живет она?
Она чудо, загадка, где уж ему угадать хоть одну ее мысль!
Ладно, по крайней мере, глаза у него честные, низости и подлости в них нет.
Коричневое от загaра лицо поразило его.
Ему и невдомек было, что он такой черный.
Он закатал рукав рубашки, сравнил белую кожу ниже локтя, изнутри, с лицом.
Да, все-таки он белый человек.