Та же почта принесла и еще один чек, из нью-йоркского еженедельника в оплату за юмористический стишок, принятый несколько месяцев назад, чек на десять долларов.
В голову пришла мысль, и Мартин стал неторопливо ее обдумывать.
Что делать дальше, еще неясно и пока не хочется ни за что браться.
А между тем надо жить.
И у него множество долгов.
Пожалуй, выгоднее всего накупить марок и опять отправить в путь все рукописи, что громоздятся под столом.
Одну-другую глядишь, примут.
Это поможет жить дальше.
Так он и порешил и, получив по, чекам в Оклендском банке, купил на десять долларов почтовых марок.
Возвращаться к себе в тесную комнатушку и готовить завтрак – от одной этой мысли стало тошно.
Впервые Мартин махнул рукой на свои долги.
Конечно, дома можно состряпать сытный завтрак, который обойдется в пятнадцать-двадцать центов.
Но вместо этого Мартин пошел в кафе «Форум» я заказал завтрак за два доллара.
Двадцать пять центов он дал на чай и пятьдесят центов потратил на пачку «Египетских» сигарет.
Он закурил впервые с тех пор, как Руфь попросила его бросить.
А чего ради теперь не курить, да еще когда хочется..
А деньги, зачем их беречь?
За пять центов можно бы купить пакет дешевого табаку «Дарем», бумаги, и свернуть сорок распрекрасных цигарок-ну и что?
Деньги для него теперь только тем и хороши, что на них можно сразу же что-то купить.
Нет у него ни карты, ни руля, и не все ли равно, куда плыть, зато когда плывешь по воле воля, почти и не живешь, а ведь жить больно.
Дни скользили мимо, и каждую ночь Мартин преспокойно спал восемь часов.
Хотя теперь, в ожидании новых чеков, он ел в японских ресторанчиках, где кормили за десять центов, он стал не такой тощий; впалые щеки округлились.
Он уже не изматывал, себя вечным недосыпанием, работой и занятиями сверх всякой меры.
Ничего не писал, не раскрывал книги.
Он много ходил, гулял среди холмов, долгими часами слонялся по тихим паркам.
Не было у него ни друзей, ни знакомых, и он не заводил знакомств.
Не хотелось.
Неведомо откуда он ждал какого-то толчка, который снова привел бы в движение его остановившуюся жизнь.
А пока жизнь его замерла, – бесцельная, пустая, бесполезная.
Однажды он отправился в Сан-Франциско, глянуть на «людей из настоящего теста».
Но в последнюю минуту, уже поднявшись в подъезд, отпрянул от дверей, повернулся и бежал через многолюдные рабочие кварталы.
При мысли, что придется слушать философские споры, страшно ему стало, и он удирал крадучись, опасливо – вдруг столкнется с кем-нибудь из «настоящих», кто его узнает.
Случалось, он проглядывал журналы и газеты – хотелось посмотреть, как там измываются над «Эфемеридой».
Поэма имела успех.
Но что это был за успех!
Все прочитали ее и все спорили, можно ли это назвать поэзией.
Местная пресса не осталась в стороне, и каждый день в газетах появлялись мудреные рецензии, язвительные статейки и глубокомысленные письма подписчиков.
Элен Делла Делмар (под трубные звуки и грохот тамтамов провозглашенная величайшей поэтессой Соединенных Штатов) заявила, что Бриссенлену не место рядом с ней на Парнасе, и в многословных письмах доказывала публике, что никакой он не.поэт.
В следующем номере «Парфенон» похвалялся тем, какую поднял бурю, насмехался над сэром Джоном Вэлью и без зазрения совести использовал смерть Бриссендена в своих коммерческих интересах.
Некая газета, утверждавшая, что у нее полмиллиона подписчиков, тиснула весьма оригинальный экспромт Элен Деллы Делмар с колкостями и подковырками в адрес Бриссендена.
Больше того, они посмела еще и сочинить пародию на его поэму.
Не однажды Мартин порадовался, что Бриссенден до этого не дожил.
Ведь он так ненавидел чернь, а сейчас все прекраснейшее в нем, самое святое, отдан во власть черни.
Изо дня в день Красота подвергалась вивисекции.
Каждый дурак хватался за перо, жалкие ничтожества спешили взмыть на волне величия Бриссендена и помельтешить в глазах публики:
«Мы получили письмо от одного джентльмена, который недавно написал такую же поэму, только лучше», – писала некая газета.
Другая газета, упрекая Элен Деллу Делмар за ее пародию, заявила с полной серьезностью:
«Мисс Делмар» безусловно написала это в веселую минуту, не проявив уважения, с коим великий поэт должен бы относиться к другому, быть может, даже более великому.
Однако, даже если мисс Делмар не чужда ревности к человеку, который сочинил
«Эфемериду», она, как и тысячи других, несомненно, зачарована его творением, и, возможно, придет день, когда она попробует написать что-нибудь в этом роде".