Ведь сначала журналы отвергли все подряд.
Но вокруг «Позора солнца» разгорелись споры, и он оказался на виду.
Если бы не «Позор солнца», он остался бы в безвестности, и в безвестности остался бы
«Позор солнца», если бы чудом не попал в самую точку.
Издательство «Синглтри, Дарнли и К°» само считало, что произошло чудо.
Первое издание выпустили тиражом в полторы тысячи экземпляров и сомневались, удастся ли его распродать.
Опытные издатели, они больше всех были поражены успехом книги.
Для них это и вправду было чудо.
Они так и не оправились от удивления, и в каждом их письме Мартин ощущал почтительный трепет, вызванный тем загадочным событием.
Найти объяснение они не пытались.
Не было этому объяснения.
Такой уж вышел случай, противоречащий всему их опыту.
Так размышляя, Мартин и решил, что невелика цена его славе.
Ведь его книги раскупали и осыпали его золотом буржуа, а по тому немногому, что знал он о буржуа, ему не ясно было, как они могли оценить по достоинству или хотя бы понять то, что он пишет.
Подлинная красота и сила его книг ничего не значили для сотен тысяч, которые раскупали и шумно восхваляли автора.
Все вдруг помешались на нем, на дерзком смельчаке, который штурмом взял Парнас, пока боги вздремнули.
Сотни тысяч читают его и шумно восхваляют, в своем дремучем невежестве ничего, не смысля в его книгах, как, ничего не смысля, подняли шум вокруг
«Эфемериды» Бриссендена и разорвали ее в клочья… Эта волчья стая ластится: к нему, а могла вы впиться в него клыками.
Ластиться или впиться клыками– это дело случая, одно ясно и несомненно:
«Эфемерида» несравнимо выше всего, что написал он, Мартин.
Несравнимо выше всего, на что он способен.
Такая поэма рождается однажды в несколько столетий, а значит, восхищению толпы грош цена, ведь та же самая толпа вываляла в грязи «Эфемериду».
Мартин глубоко, удовлетворенно вздохнул.
Хорошо, что последняя рукопись продана и скоро со всем этим будет покончено.
Глава 44
Мистер Морз встретился с Мартином в холле гостиницы «Метрополь».
Пришел ли он на какое-то деловое свидание или только затем, чтобы пригласить Мартина на обед, осталось неясно. Хотя Мартин склонялся ко второму предположению.
Так или иначе он получил приглашение на обед, и пригласил его мистер Морз, отец Руфи, который отказал ему от дома и разорвал помолвку.
Мартин не разозлился.
Его это даже не задело.
Он терпеливо выслушал мистера Морза, спрашивая себя, легко ли далось этому господину такое унижение.
И приглашения не отклонил.
Просто неопределенно обещал как-нибудь заглянуть и спросил о семье, особенно о миссис Морз и Руфи.
Не запнулся, вполне естественно произнес ее имя, хотя втайне удивился, что не ощутил внутреннего трепета, не застучало чаще сердце, не обдало жаркой волной.
Он получал много приглашений на обеды и кое-какие принимал.
Люди просили знакомых представить их ему, чтобы пригласить его к себе.
И этот пустяк по-прежнему изумлял его и превращался в нечто значительное.
Его пригласил обедать Бернард Хиггинботем, и Мартин изумился больше прежнего.
Припомнились дни, когда он отчаянно голодал и никто не приглашал его на обед.
Тогда-то он очень нуждался в обедах, а их не было, и его одолевали слабость и дурнота, и он худел просто-напросто от голода.
Вот ведь нелепость.
Когда ему позарез надо было пообедать, никто ему этого не предлагал, а. теперь, когда он может заплатить за сто тысяч обедов, и притом теряет аппетит, обеды сыплются на него со всех сторон.
Но почему?
Несправедливо это и не по заслугам.
Он тот же, что был.
Все, что он написал, в ту пору было уже написано, работа была уже сделана.
Супруги Морз считали его бездельником и лодырем и через Руфь настаивали, чтобы он пошел служить в какую-нибудь контору.
А ведь они знали, что он пишет.
Руфь давала им рукопись за рукописью.
И они читали.