Был за столом и еще один человек, привлеченный той же приманкой, – главный управляющий агентствами велосипедной компании Эйса на тихоокеанском побережье.
Шмидт хотел угодить ему и снискать его расположение, ведь через него можно было проникнуть в Оклендское велосипедное агентство.
Итак, Герман Шмидт счел за благо иметь такого зятя, хотя в глубине души не понимал, как это Мартин стал знаменитостью.
В тихие ночные часы, когда жена крепко спала, а ему не спалось, он с великим трудом одолел книги и стихи Мартина и порешил, что все, кто их раскупает, просто сдурели.
А Мартин отлично это понимал, видел Шмидта насквозь и, откинувшись на стуле, алчно глядел на его голову и в воображении обрушивал на него удар за ударом, – экая немецкая дубина!
Но одно Мартину все-таки нравилось в нем.
Хоть он бедняк и непременно решил выбиться в люди, а нанял служанку, избавил Мэриан от тяжелой работы.
Мартин потолковал с главным управляющим агентствами Эйса и после обеда отозвал их с Германом в сторонку и снабдил зятя деньгами, чтобы он смог открыть лучший в Окленде магазин велосипедов и деталей к ним.
Больше того, после, в разговоре один на один, Мартин сказал Герману: пускай приглядывает автомобильное агентство и гараж, наверняка он с таким же успехом сумеет заправлять еще и этим.
На прощанье Мэриан обняла Мартина и со слезами на глазах стала говорить, как она его любит и всегда любила.
Правда, посреди этих уверений она запнулась, но тотчас заплакала, путаясь в словах, стала его целовать, и он понял, это – мольба простить ее за то, что прежде она не верила в него и настаивала, чтобы он шел работать.
– Деньги у него не продержатся, точно тебе говорю, – доверительно сообщил Шмидт жене. – Я заговорил про проценты, так он взбесился, заодно и капитал послал к чертям и говорит, попробуй только заикнись про это опять, разобью твою немецкую башку.
Так и сказал – твою немецкую башку!
Но он человек порядочный, хоть и не деловой.
Теперь я выйду в люди, спасибо ему, он человек порядочный.
От приглашений к обеду отбою не было, и чем чаще Мартина приглашали, тем сильней он удивлялся.
Почетным гостем сидел он на банкете Арден-клуба, среди людей выдающихся, о которых он слышал, о которых читал всю свою жизнь, и они говорили ему, что, едва прочитав в «Трансконтинентальном» «Колокольный звон», а в «Осе» «Пери и жемчужину», тут же разгадали в нем огромный талант.
Господи, думал он, слушая это, а я голодал и ходил в отрепьях!
Почему вы не накормили меня обедом тогда?
Тогда это было бы в самый раз.
Моя работа была уже сделана.
Если вы кормите меня сейчас за то, что сработано прежде, почему же не кормили тогда, когда я в этом нуждался?
Ни в «Колокольном звоне», ни в «Пери и жемчужине» я с тех пор не изменил ни слова.
Нет, вы кормите меня сейчас не за то, что сработано.
Кормите потому, что все меня кормят, и потому, что это почетно – кормить меня обедом.
Вы кормите меня из стадного чувства, потому что и вы тоже чернь и потому что бессмысленная стадная тупость ввела у черни моду – кормить меня обедами.
Но при чем тут сам Мартин Иден и книги, которые он написал? – печально спросил он себя, а потом поднялся и искусно, остроумно ответил на искусный остроумный тост.
Так оно и шло.
Где бы Мартин ни оказывался – в Пресс-клубе, в Редвуд-клубе, на светских чаепитиях и литературных сборищах, – всегда речь заходила о
«Колокольном звоне» и
«Пери и жемчужине», и о том, что их прочли еще когда они впервые появились в журнале.
И всегда Мартина бесил невысказанный вопрос: «Почему вы не кормили меня тогда?
Моя работа была уже сделана. „Колокольный звон“ и „Пери и жемчужина“ не изменились ни на волос.
В них и тогда было то же мастерство, те же достоинства.
Но не из-за них вы меня угощаете, не из-за других моих вещей.
Вы потому угощаете, что теперь это признак хорошего тона, потому что сейчас вся чернь помешалась на желании угостить Мартина Идена».
И в такие минуты ему нередко виделся лихой парень в двубортном пиджаке и в шляпе с широченными полями.
Так произошло однажды в Окленде, в Дамском клубе.
Он поднялся со стула, прошел по эстраде и тут увидел – в раскрытых настежь дверях в конце просторного зала встал лихой парень в двубортном пиджаке ив шляпе с широченными полями.
И так пристально, так упорно вглядывался в него Мартин, что пятьсот разодетых дам с любопытством обернулись, не понимая, что же он там увидел.
Но увидели только пустой проход между рядами.
А Мартин видел молодого хулигана, который враскачку шел по проходу, и думал, а снимет ли парень шляпу, без шляпы он никогда еще его не видел.
Парень прошел по проходу, вот он уже на эстраде.
И от мысли обо всем, что еще предстояло этой тени юного Мартина Идена, он едва не зарыдал.
Парень заносчиво шагнул прямо к Мартину и растворился у него в сознании, сгинул.
Пятьсот пар рук в перчатках мягко зааплодировали, подбадривая знаменитого гостя, который вдруг так смутился.
И Мартин отогнал видение, улыбнулся и заговорил.
Инспектор школ, славный старик, остановил Мартина на улице и стал вспоминать, как у него в кабинете Мартина исключали из школы за драку.
– Я прочел в журнале твой «Колокольный звон», уже давно прочел, – сказал он. – Хороший рассказ, не хуже Эдгара По.
Великолепно, сказал я тогда, великолепно!