Когда я голодал?
Когда я был тот же, что теперь, – как человек, как художник, тот же самый Мартин Иден?
Вот вопрос, над которым я бьюсь уже много дней, – это не только тебя касается, но всех и каждого.
Ты видишь, я не изменился, хотя меня вдруг стали очень высоко ценить и приходится все время напоминать себе, что я – прежний.
Та же плоть у меня на костях, те же самые пальцы на руках и на ногах.
Я тот же самый.
Я не стал ни сильнее, ни добродетельнее.
И голова у меня все та же.
Я не додумался ни до единого нового обобщения ни в литературе, ни в философии.
Как личность я стою ровно столько же, сколько стоил, когда никому не был нужен.
А теперь чего ради я им вдруг понадобился, вот что непостижимо.
Сам по себе я им наверняка не нужен, ведь я все такой же, как прежде, когда не был им нужен.
Значит, я нужен им из-за чего-то еще, из-за чего-то, что вне меня, из-за того, что не я!
Сказать тебе, в чем соль?
Я получил признание.
Но признание– вовсе не я.
Оно обитает в чужих умах.
И еще я всем нужен из-за денег, которые заработал и зарабатываю.
Но и деньги – не я.
Они есть и в банках и в карманах первого встречного.
Так что же, из-за этого я тебе теперь понадобился – из-за признания и денег?
– Ты разбиваешь мне сердце, – сквозь слезы вымолвила Руфь. – Ты ведь знаешь, я люблю тебя, и я здесь оттого, что люблю тебя.
– Боюсь, ты не уловила мою мысль , – мягко сказал Мартин. – Я о чем говорю: если ты меня любишь, как же это получилось, что теперь ты любишь меня гораздо сильнее, чем прежде, когда твоей любви хватило лишь на то, чтобы мне отказать?
– Забудь и прости, – воскликнула Руфь. – Помни лишь, что я все время любила тебя! И теперь я здесь с тобой.
– Боюсь, я расчетливый купец, глаз не спускаю с весов, стараюсь взвесить твою любовь и понять, что она такое.
Руфь высвободилась из рук Мартина, выпрямилась, посмотрела на пего долгим испытующим взглядом.
Хотела было заговорить, но заколебалась и передумала.
– Понимаешь, мне вот так это представляется, – продолжал Мартин. – Когда я был совершенно такой же, как теперь, никто, кроме людей из моего прежнего окружения, ни в грош меня не ставил.
Когда все мои книги были уже написаны, никто из тех, кто читал рукописи, ни в грош их не ставил.
В сущности, сочинительство даже роняло меня в их глазах.
Словно это занятие если не вовсе позорное, то предосудительное. Все и каждый твердили:
«Иди работать».
Руфь знаком показала, что не согласна.
– Да-да, все, кроме тебя, – сказал Мартин, – ты называла это «добиться положения в обществе».
Простое слово «работа», как многое из написанного мною, тебя оскорбляет.
Звучит слишком грубо.
Но поверь, было не меньшей грубостью, когда все вокруг поучали меня, как лодыря без стыда и совести.
Но не будем отвлекаться.
Меня напечатали, публика меня заметила, и от этого твоя любовь совершенно преобразилась.
За Мартина Идена, чья работа была уже сделана, чьи книги были уже написаны, ты выходить не хотела.
Твоя любовь к нему была недостаточно сильна, чтобы ты стала его женой.
А теперь она достаточно сильна, и я поневоле делаю вывод: любовь твоя стала сильнее оттого, что меня напечатали и публика меня заметила.
О гонорарах не упоминаю, ты о них, пожалуй, не думала, но, уж конечно, твои родители стали относиться ко мне по-другому в том числе и из-за них.
Все это, разумеется, не лестно для меня.
Но, что еще хуже, заставляет меня усомниться в Любви, в таинстве любви.
Неужто любовь так примитивна и вульгарна, что должна питаться внешним успехом и признанием толпы?
Похоже на то.
Я сидел и думал об этом, пока у меня голова не пошла кругом.
– Бедная, дорогая моя голова. – Руфь подняла руку, ласково провела по волосам Мартина. – Пусть больше не идет кругом.
Попробуем начать сначала.