Она жила в этом мрачном доме, где и свинье-то не место.
Он протянул руку на прощанье.
Марджи подставила губы для поцелуя, но он не собирался ее целовать.
Почему-то он ее побаивался.
И тогда она лихорадочно стиснула его руку.
Он почувствовал, какая у нее жесткая мозолистая ладонь, и волна жалости захлестнула его.
Он увидел ее тоскливые голодные глаза, истощенное недоеданием почти еще детское тело, пугливо и неистово рванувшееся из детства к зрелости. И он обнял ее с бесконечным состраданием, наклонился и поцеловал в губы.
Она негромко радостно вскрикнула и по-кошачьи прильнула к нему.
Несчастный заморыш!
Мартин все вглядывался в эту картину далекого прошлого.
По коже поползли мурашки, как в то вечер когда она приникла к нему и сердце его согрела жалость.
Какая серая картина, все склизко серое, и под моросящим дождем склизкие камни мостовой.
А потом лучезарное сиянье разлилось по стене, и, заслоняя ту картину, проступило, замерцало бледное лицо Руфи в короне золотых волос, далекое и недосягаемое, как звезда.
Он взял со стула книги – Браунинга и Суинберна – и поцеловал их.
«А все равно– она мне сказала прийти опять», – подумал он.
Еще раз глянул на себя в зеркало и громко, торжественно произнес:
– Мартин Иден, завтра первым делом пойдешь в библиотеку и почитаешь, как полагается вести себя в обществе.
Понятно?
Он погасил свет, и под тяжестью его тела заскрипели пружины.
– И еще надо бросить сквернословить, дружище, надо бросить сквернословить, – сказал он вслух.
Он задремал, потом заснул, и такие ему снились диковинные сны, какие может увидеть разве что курильщик опиума.
Глава 5
Наутро он проснулся и после радужных снов очутился в парной духоте, все пропахло мыльной пеной и грязным бельем, сотрясалось от дребезжания и скрежета тяжких будней.
Выйдя из своей каморки, Мартин услыхал хлюпанье воды, резкий окрик, громкую затрещину – это задерганная сестра отвела душу на кем-то из своих многочисленных отпрысков.
Вопль малыша пронзил Мартина как ножом.
Он ощутил, что все, даже самый воздух, которым он дышит, мерзко, низменно.
Как далеко это от красоты и покоя, которыми полон дом Руфи.
Там мир духовный, здесь – материальный, и притом низменно материальный.
– Элфрид, поди сюда, – позвал он плачущего малыша и полез в карман брюк за деньгами, он держал их небрежно и тратил с той же легкостью, с какой жил.
Сунул мальчонке монету в двадцать пять центов, прижал его на минутку к себе, хотелось унять его слезы.
– А теперь беги, купи леденцов, да смотри поделись с братьями и сестрами.
Купи таких, чтоб сосать подольше.
Гертруда подняла разгоряченное лицо от корыта и глянула на него.
– Хватило бы к пятицентовика.
Всегда ты так, не знаешь цену деньгам.
Теперь малый объестся, живот заболит.
– Ничего, сестренка, – весело возразил Мартин. – Над моими деньгами трястись нечего.
Доброе тебе утро, и поцеловал бы, да ты вот занятая.
Быть бы с сестрой поласковее, хорошая она, и по-своему его любит.
Но с годами она все больше становится на себя не похожа, бывает, ее не поймешь.
Тяжкая работа, куча ребятишек, сварливый муж – наверно, из-за всего этого она так переменилась.
И вдруг – Мартину вообразилось, будто все ее существо вбирает в себя что-то от гниющих овощей, вонючей мыльной воды и замусоленной мелочи, которую она принимает за прилавком.
– Поди позавтракай, – буркнула она, хотя в душе была довольна.
Из всего бродячего выводка братьев Мартин всегда был ее любимцем. – И прибавила, вдруг ощутив как что-то дрогнуло в ее сердце: – Дайка-ка я тебя поцелую.
Большим и указательным пальцем она сняла стекающую пену с одной руки, потом с другой.
Мартин обхватил ее расплывшуюся талию и поцеловал влажные от жары и пара губы.
Ее глаза наполнились слезами – не столько от сильного чувства, сколько от слабости, которую вызывала вечная непосильная работа.
Сестра оттолкнула его, но он уже успел заметить ее слезы.
– Завтрак в духовке, – поспешно сказала она. – Джим, должно, уж встал.
Я спозаранку на ногах, стирка, у меня.