Я все время тебя любила.
Да, конечно, я оказалась слабой, подчинилась маме.
Мне не следовало так поступать.
Но ведь ты так часто и с такой снисходительностью говорил о человеческих слабостях и заблуждениях.
Будь снисходителен и ко мне.
Я ошиблась.
Прости меня.
– Да простил я, – нетерпеливо сказал Мартин. – Когда, в сущности, нечего прощать, простить легко.
Ты не сделала ничего такого, что требует прощения.
Каждый поступает как умеет, большего не дано.
С таким же успехом я могу просить у тебя прощения за то, что не шел работать. 353
– Я желала тебе добра, – горячо заверила Руфь, – Ты же знаешь. Как я могла любить тебя и не желать тебе добра.
– Верно. Но, желая мне добра, ты бы меня загубила.
Да, да, – отмел он ее попытку возразить. – Ты загубила бы меня как писателя, загубила бы дело моей жизни.
Я по природе своей реалист, а буржуазии по самой ее сути реализм ненавистен.
Буржуазия труслива.
Она боится жизни.
И ты всячески внушала мне страх перед жизнью.
Ты бы ограничила меня рамками приличий, загнала бы меня в закуток жизни, где все жизненные ценности искажены, фальшивы, опошлены. – Руфь опять хотела было возразить. – Пошлость – да, именно так, махровая пошлость – это основа буржуазной утонченности и культуры.
Повторяю, ты хотела ограничить меня рамками приличий, сделать из меня такого же буржуа, с вашими классовыми идеалами, классовыми понятиями и классовыми предрассудками, – Мартин невесело покачал головой.
– Ты даже сейчас не понимаешь, о чем я говорю.
Тебе кажется, все это просто мое воображение.
А для меня это сама правда жизни.
В лучшем случае тебя немножко озадачивает и забавляет, как это неотесанный парень, едва выбравшись из трясины невежества, берется судить о твоем сословии и называет его пошлым.
Руфь устало опустила голову к нему на плечо, и по телу ее опять прошла нервная дрожь.
Мартин подождал, не заговорит ли она, потом продолжал.
– Тебе теперь нужно возродить нашу любовь.
Нужно, чтобы мы поженились.
Нужен я.
Но слушай… если бы мои книги остались незамеченными, я все равно был бы таким, какой я есть.
А ты бы сторонилась меня.
И все из-за этих чертовых книг…
– Не ругайся, – прервала Руфь.
От ее упрека Мартин опешил.
Он горько рассмеялся.
– Вот-вот, решающая минута, на карту поставлено, как тебе кажется, все твое счастье, а ты по-прежнему боишься жизни… боишься жизни и крепкого словца.
Уязвленная его словами, она поняла нелепость своего упрека и все же решила, что он уж слишком преувеличивает, и обиделась.
Они долго сидели молча, Руфь совсем приуныла, а Мартин размышлял об ушедшей своей любви.
Теперь он знал, что настоящей любви не было.
Он любил Руфь своей мечты, небесное создание, которое сам же и сотворил, светлую, сияющую музу своих стихов о любви.
Подлинную Руфь, маленькую буржуазку, со всеми присущими ее среде недостатками и с безнадежно ограниченной истинно буржуазной психологией, он никогда не любил.
Она вдруг заговорила.
– Да, многое из того, что ты сказал, правда.
Я боялась жизни.
Я недостаточно тебя любила.
Я научилась любить лучше.
Я люблю тебя за то, какой ты есть, и каким был, даже за то, как ты сумел стать таким.
Люблю за то, чем ты непохож на всех, кого называешь моим классом, за твои убеждения, я их не понимаю, но непременно сумею понять.
Всеми силами постараюсь – и пойму.
И даже то, что ты куришь и ругаешься – это часть тебя, и я полюблю в тебе и это.