Таким уж я уродился, люблю девчонок.
Без женского полу тоска заедает, а пошел бродяжить, хочешь не хочешь обходись без них.
Бывает, иду мимо дома, а там пляшут, вечеринка, слышно, женщины смеются, в окошко глянешь– они в белых платьях, лица улыбчивые– ух-ты!
И таково тошно делается.
Больно я люблю плясать да пикники, да гулять при луне, и все такое.
Я от прачечной не отступлюсь, чтоб и вид приличный, и в кармане чтоб денежки звенели.
Я уж углядел девчонку, как раз вчера, и знаешь, я с ней хоть сейчас под венец.
Вот хожу целый день посвистываю, все она у меня на уме.
Красотка, глаза добрые, голосок нежный – другой такой отродясь не встречал.
Я от нее не отступлюсь, будь уверен.
Слышь, Март, а ты чего не женишься, с такими-то деньжищами?
Мог бы взять за себя самую что ни на есть раскрасавицу.
Мартин с улыбкой покачал головой, а сам поду мал, чего ради кого-то тянет жениться.
Удивительно это и непостижимо.
В час отплытия он увидел с палубы «Марипозы», как. за толпой провожающих прячется Лиззи Конноли.
"Возьми ее с собой, – мелькнула мысль. – Так легко быть добрым.
Она будет бесконечно счастлива".
На миг им завладело искушение, но в следующую же минуту он ужаснулся.
Паника охватила его.
Усталая душа громко протестовала.
Застонав, Мартин отошел от поручней.
«Ты слишком болен, приятель, слишком болен», – пробормотал он.
Он сбежал в свою каюту и укрывался там, пока пароход не вышел из гавани.
За обедом в кают-компании оказалось, ему предоставлено почетное место, по правую руку от капитана; по всему было видно, что на пароходе он знаменитость.
Но никогда еще окружающим не встречалась такая нелюдимая знаменитость.
Всю вторую половину дня Мартин провел на палубе в шезлонге, закрыв глаза, урывками дремал, а вечером рано лег спать.
На другой день, оправясь от морской болезни, все пассажиры высыпали на палубу, и чем больше народу видел Мартин, тем сильней в нем росла неприязнь.
И однако он понимал, что несправедлив.
Это неплохие и добрые люди, заставлял он себя признать, но тут же уточнял: неплохие и добрые как все буржуа, со всей присущей их сословию духовной ограниченностью и скудоумием. Когда они заговаривали с ним, его одолевала скука, такими поверхностными, пустопорожними были их рассуждения; а шумная веселость и чрезмерное оживление тех, кто помоложе, отпугивали его.
Молодежь неутомимо развлекалась: играли в серсо, набрасывали кольца, прогуливались по палубе, или с громкими криками кидались к борту смотреть на прыжки дельфинов и на первые косяки летучих рыб.
Мартин много спал.
После завтрака усаживался в шезлонг с журналом и все не мог его дочитать.
Печатные страницы утомляли.
Он недоумевал, откуда берется столько всего, о чем можно писать, и, недоумевая, задремывал.
Его будил гонг, возвещая второй завтрак, и его злило, что надо просыпаться.
Бодрствовать было нерадостно.
Однажды он попытался выйти из оцепенения и отправился в кубрик к матросам.
Но нет, с той поры, когда он и сам ходил в плавание, матросское племя словно подменили.
Тупые лица, неповоротливые мозги, не люди, а какие-то двуногие скоты… Что у него с ними общего?
Мартином овладело отчаяние.
Тем, кто наверху, Мартин Иден сам по себе вовсе не нужен, а вернуться к своему классу, к тем, кому он был нужен в прошлом, невозможно.
Они ему не нужны.
Теперь они так же невыносимы, как тупоумные пассажиры первого класса и шумливая молодежь.
Жизнь стала для Мартина – как для больного слишком яркий свет, режущий усталые глаза.
В каждую минуту бодрствования жизнь ослепительно сверкала вокруг, обдавала слепящим блеском.
От этого было больно, нестерпимо больно.
Впервые в жизни плыл Мартин первым классом.
В плавании его место всегда было в кубрике, либо у штурвала, либо он грузил уголь в черном чреве угольного трюма.
В те дни, взбираясь по железным трапам из удушливого жара корабельных недр, он часто мельком видел пассажиров– в белой прохладной одежде, под тентами, которые защищали их от солнца и ветра, они только и делали, что наслаждались жизнью, а подобострастные стюарды исполняли каждое их желание, каждую прихоть, и Мартину казалось, их жизнь– сущий рай.
Ну что ж, вот он знаменитость на корабле, в центре внимания, сидит за столом по правую руку от капитана, и рад бы вернуться назад, в кубрик и в трюм, но тщетны поиски утерянного рая.