А теперь пошевеливайся и поскорей выметайся.
Дома нынче хорошего не жди, Том-то взял pacчет, придется Бернарду самому побывать за возчика..
Мартин пошел на кухню, а сердце щемило, распаренное лицо сестры, ее неряшливый вид растравляли душу.
Будь у нее на это немного времени, она бы его любила.
Но она до полусмерти замучена.
Скотина Бернард Хиггинботем, совсем ее загонял.
И однако Мартин поневоле почувствовал, что в сестрином поцелуе не было никакой прелести.
Правда, то был необычный поцелуй.
Уже многие годы Гертруда целовала его, лишь когда он уходил в плаванье или возвращался.
Но сегодняшний поцелуй отдавал мыльной пеной, а губы у нее дряблые.
Они не прижались к его губам быстро, сильно, как положено в поцелуе.
Это был поцелуй усталой женщины, чья усталость копилась так долго, что она разучилась целоваться.
Мартин помнил ее девушкой – до того, как выйти замуж, она, бывало, после тяжелого рабочего дня в прачечной ночь напролет танцевала с лучшими танцорами, а наутро прямиком с танцев опять отправлялась в прачечную – и хоть бы что.
А потом он подумал о Руфи, у нее, наверно, губы прохладные и нежные, ведь вся она – прохлада и нежность.
Должно быть, она и целует, как пожимает руку, как смотрит на тебя, – бесхитростно, от души.
Он осмелился представить, будто ее губы коснулись его губ, да так живо это представил, что у него закружилась голова и показалось, он парит в облаке розовых лепестков и весь пропитался их ароматом.
На кухне он застал Джима, второго квартиранта, тот лениво ел овсяную кашу и смотрел скучливо, отсутствующим взглядом.
Он был подручным слесаря, и его слабовольный подбородок, сластолюбие и вместе с тем трусоватая тупость были верным знаком, что в жизни ему не преуспеть.
– Чего не ешь? – спросил он, когда Мартин уныло ковырнул уже простывшую недоваренную кашу. – Опять вчера напился?
Мартин покачал головой.
Все, что вокруг, угнетало своим убожеством.
Казалось, Руфь Морз теперь от него дальше прежнего.
– А я напился, – беспокойно хихикнув, похвастался Джим. – Набрался под завязку.
И девчонка подвернулась первый сорт!
Домой меня Билли доставил.
Мартин кивком подтвердил, что слушает – так уж он был устроен – выслушивал всякого, кто бы с ним ни заговорил, – и налил себе чашку чуть теплого кофе.
– В Лотос-клуб на танцы пойдешь вечером? – спросил Джим. – Пиво будет, а если нагрянет компания из Темескала, заварушки не миновать.
Мне-то плевать.
Все равно поведу свою подружку.
Ух, и погано ж у меня во pтy!
Он скривился, попытался смыть мерзкий вкус глотком кофе.
– Ты Джулию знаешь?
Марин покачал головой.
– Подружка моя, – объяснил Джим, – пальчики оближешь.
Познакомил бы тебя с ней, да боюсь, отобьешь.
И чего девчонки к тебе льнут, ей-ей не пойму, а только все они от нас к тебе кидаются, прямо тошно.
– У тебя ни одной не переманил, – равнодушно ответил Мартин.
Надо ж как-то досидеть за завтраком.
– Ну да, не переманил, – вскинулся Джим. – А Мэгги?
– Ничего у меня с ней не было.
Даже и не танцевал с ней больше, только в тот вечер.
– Во-во, того раза и хватило! – воскликнул Джим, – Станцевал ты с ней да поглядел на нее – крышка.
Оно конечно, у тебя на уме ничего такого не было, а она мне сразу от ворот поворот.
Больше и не глядит на меня.
Знай все про тебя спрашивает.
Ты б только захотел, она б тебе живо свиданье назначила.
– Так ведь я не хотел.
– А все едино.
Где уж мне с тобой тягаться. – Джим посмотрел на него с восхищением. – И чем это ты их зацепляешь, Март?
– Не сохну по ним, вот чем, – был ответ.