– Прикидываешься, мол, тебе до них и дела нет? – жадно допытывался Джим.
Мартин призадумался, ответил не сразу.
– Пожалуй, и так можно, да сдается, оно по-другому.
Мне и правда нет до них дела… почти что.
А ты прикинься, глядишь, и подействует.
– Эх, не был ты вчера на танцульке в гараже Райли, – ни с того ни с сего заявил Джим. – Многие ребята сплоховали.
Был там один красавчик из Западного Окленда.
По кличке Крыса.
Такой ловкий.
Никто в подметки ему не годился. Мы все жалели, что тебя нет.
А где тебя носило?
– Ездил в Окленд, – ответил Мартин.
– Представление глядел?
Мартин отодвинул тарелку и встал.
– Вечером на танцах будешь? – крикнул вдогонку Джим.
– Нет, навряд ли, – ответил Мартин.
Он спустился по лестнице и вышел на улицу, спеша надышаться.
В спертом воздухе квартиры он задыхался, а болтовня подручного доводила до бешенства.
В иные минуты он еле сдерживался, готов был ткнуть того мордой в тарелку с кашей.
Казалось, чем дольше Джим болтает, тем дальше отступает от него Руфь.
Как стать достойным ее, когда водишь компанию с такой вот скотиной?
Марина ужаснула огромность встающей перед ним задачи, придавило тяжкое бремя – принадлежность к рабочему люду.
Все держит его и не дает подняться – сестра, ее дом и семья, подручный слесаря Джим, все, кого он знает, все, с чем связан самой жизнью.
Он ощутил оскомину от жизни, а ведь прежде она радовала, хотя вокруг было все то же.
Никогда его не одолевали сомнения, разве только над книгами, так ведь книги они книги и есть, – красивые сказки о сказочном неправдоподобном мире.
Но теперь он увидел этот мир, подлинный, самый настоящий, и на вершине его – цветок, женщину по имени Руфь; и с тех пор ему суждена горечь и острая, болезненная тоска и мука безнадежности, тем более жгучие, что питает их надежда.
Он поколебался, в какую читальню пойти, в Берклийскую или Оклендскую, и порешил в Оклендскую, ведь в Окленде живет Руфь.
Как знать, вдруг он ее встретит там: библиотека – самое подходящее для нее место.
С чего начинать в библиотеке, он не знал и долго бродил между бесчисленными рядами полок с беллетристикой, и наконец девушка, похожая на француженку, с тонкими чертами лица – она, видно, тут распоряжалась, – сказала ему, что списочный отдел наверху.
Он не сообразил спросить совета у человека, сидящего там за столом, и отправился путешествовать среди полок с книгами по философии.
Про философские книги он слыхал, но ему и не снилось что по этой части столько понаписано.
Высокие полки с громоздящимися на них увесистыми томами вызывали растерянность и в то же время подзадоривали.
Тут было над чем поломать голову.
В математическом отделе он увидел книги по тригонометрии, принялся было листать и в недоумении уставился на непонятные формулы и цифры.
Он же умеет читать на родном языке, а это какая-то чужая речь.
Норману и Артуру она известна.
Он слышал ее от них.
А ведь они братья Руфи.
Он ушел от этих полок в отчаянии.
Казалось, книги наступают со всех сторон, сейчас раздавят.
Раньше он и не догадывался, что запас человеческих знаний так велик.
Стало страшно.
Да разве его мозгу со всем этим совладать?
Потом вспомнилось, что есть же люди, и немало, кто с этим совладал; и он шепотом дал себе великую клятву, страстно поклялся, что, раз с этим справились те люди, справится и он, он не глупее других.
Так он бродил там и разглядывал набитые мудростью человечества полки, и уныние то и дело сменялось восторгом.
В одном из смешанных отделов он наткнулся на
«Конспект Норрье».
Он благоговейно переворачивал страницы.
Этот язык ему все же сродни.
Их роднит море.