А потом Руфь опустила штору.
Но теперь он знал, где ее комната, и с той поры часто топтался там, в тени дерева на другой стороне улицы, и курил сигарету за сигаретой.
Как-то днем он увидел ее мать, та выходила из банка, и он лишний раз убедился, какое огромное расстояние отделяет от него Руфь.
Она из тех, кто имеет дело с банками.
Он отродясь не был в банке и думал, что подобные учреждения посещают только очень богатые и очень могущественные люди.
В одном отношении с ним произошел нравственный переворот.
На него подействовала ее опрятность и чистота, и всем своим существом он теперь жаждал стать опрятным.
Это необходимо, иначе он никогда не будет достоин дышать одним с ней воздухом.
Он стал чистить зубы, скрести руки щеткой для мытья посуды и, наконец, в аптечной витрине увидел щеточку для ногтей и догадался, для чего она.
Он купил ее, а продавец, поглядев на его ногти, предложил ему еще и пилку для ногтей, так что он завел еще одну туалетную принадлежность.
В библиотеке ему попалась книжка об уходе за телом, и он тотчас пристрастился обливаться по утрам холодной водой, чей немало удивил Джима и смутил Хиггинботема, который не одобрял подобные новомодные фокусы, но всерьез задумался, не стребовать ли с Мартина дополнительной платы за воду.
Следующим шагом были отутюженные брюки.
Став внимательней к внешности, Мартин быстро заметил разницу: у трудового люда штаны пузырятся на коленях, а у всех, кто рангом повыше, ровная складка идет от колен к башмакам.
Узнал он и отчего так получается и вторгся в кухню сестры в поисках утюга и гладильной доски.
Поначалу у него случилась беда: он непоправимо сжег одну пару брюк и купил новые, и этот расход еще приблизил день, когда надо будет отправиться в плавание.
Но перемены коснулись не только внешнего вида, они шли глубже.
Он еще курил, но больше не пил.
Прежде ему казалось, выпивка – самое что ни на есть мужское занятие, и он гордился, что голова у него крепкая и уж почти все собутыльники валяются под столом, а он все не хмелеет.
Теперь же, встретив кого-нибудь из товарищей по плаванию, а в Сан-Франциско их было немало, он, как и раньше, угощал их, и они его угощали, но для себя он заказывал кружку легкого пива или имбирную шипучку и добродушно сносил их насмешки.
А когда на них нападала пьяная плаксивость, приглядывался к ним, видел, как пьяный понемногу превращается в животное, и благодарил бога, что сам уже не такой.
Каждый жил не так, как хотел, и рад был про это забыть, а напившись, эти тусклые тупые души уподоблялись богам, и каждый становился владыкой в своем раю, вволю предавался пьяным страстям.
Мартину крепкие напитки были теперь ни к чему.
Он был пьян по-иному, глубже, – пьянила Руфь, она зажгла в нем любовь и на миг дала приобщиться к жизни возвышенной и вечной; пьянили книги, они породили мириады навязчивых желаний, не дающих покоя; пьянило и ощущение чистоты, которой он достиг, от нее еще прибыло здоровья, бодрость духа и сила так и играли в нем.
Как-то вечером он наудачу пошел в театр – вдруг она тоже там – и действительно углядел ее с галерки.
Она шла по проходу партера с Артуром и каким-то молодым человеком в очках, с курчавой гривой, при виде которого в Мартине мигом вспыхнули и опасения и ревность.
Она села в первом ряду, и он уже мало что видел в этот вечер, только ее – издали, словно в дымке – хрупкие белые плечи и пышные золотистые волосы.
Зато другие смотрели по сторонам, и, изредка взлядывая на соседей; он заметил двух девушек в ряду перед ним, чуть в стороне, они оборачивались и бойко улыбались ему.
Он всегда легко знакомился.
Не свойственно ему было задирать нос.
В прежние времена он улыбнулся бы в ответ, и не только, и подзадорил бы их на новые улыбки.
Но теперь все стало по-другому.
Ответив улыбкой, он отвернулся и намеренно не смотрел в сторону девушек.
Но несколько раз, забыв и думать про них, он случайно встречал их улыбки.
В один день себя не переделаешь, не мог он подавить в себе присущее ему добродушие, и в такие минуты тепло, дружески улыбался девушкам.
Все это было привычно.
Он понимал, они по-женски заигрывают с ним.
Но все теперь стало по-другому.
Далеко внизу, в партере, сидела единственная на свете женщина, совсем иная, бесконечно непохожая на этих девушек из его среды, и оттого они вызывали у него лишь жалость и печаль.
В душе он желал им обрести хоть малую толику ее достоинств и светлой красоты.
Но нипочем не обидел бы их за кокетство.
Оно не польстило ему, он даже почувствовал себя униженным: не будь он простым матросом, с ним бы не заигрывали.
Принадлежи он к кругу Руфи, они не отважились бы на это, и при каждом их взгляде Мартин чувствовал, как цепко держит его родная среда, не давая вырваться.
Он встал раньше, чем занавес опустился в последний раз, – хотел увидеть Руфь, когда она выйдет из театра.
На тротуаре у подъезда всегда толпятся мужчины, можно надвинуть кепку на глаза, укрыться за чьей-нибудь спиной, и она его не заметит.
В толпе, которая хлынула из театра, он оказался из первых, но едва занял место на краю тротуара, как появились обе девушки.
Он понял, они ищут его, и готов был сейчас проклясть в себе то, что влечет к нему женщин; Понял, когда неторопливо будто ненароком они подошли поближе.
Замедлили шаг и, поравнявшись с ним, оказались в гуще толпы.
Одна, проходя, задела Мартина и словно бы только теперь его заметила.
Была она тоненькая, темноволосая, с черными дерзкими глазами.
Но обе улыбнулись ему, и он ответил улыбкой.