Он не сводил с нее глаз и слушал ее, и дерзкие мысли рождались у него в голове.
Он вспоминал неистовый восторг, какой испытал, когда в дверях она подала ему руку, и страстно мечтал вновь ощутить ее руку в своей.
Невольно то и дело переводил взгляд на ее губы и жаждал коснуться их.
Но не было в этой жажде ничего грубого, приземленного.
С беспредельным восторгом следил он за их игрой, за каждым их движением, когда с них слетали слова, и, однако, то были не обыкновенные губы, как у других людей.
Не просто губы из плоти и крови.
То были уста непорочной души, и казалось, желает он их по-иному, совсем-совсем не так, как тянуло его к губам других женщин.
Он мог бы поцеловать ее губы, коснуться их своими плотскими губами, но с тем возвышенным, благоговейным пылом, с каким лобзают ризы господни.
Он не сознавал, что в нем происходит переоценка ценностей, не подозревал, что свет, сияющий в его глазах, когда. он смотрит на нее, сияет и в глазах всех мужчин, охваченных любовью.
Не догадывался, какой пылкий, какой мужской у него взгляд, даже и вообразить не мог, что под этим жарким пламенем трепещет и ее душа.
Всепокоряющая непорочность Руфи возвышала, преображала, и его чувства, мысли возносились к отрешенному целомудрию звездных высей, и знай он, что блеск его глаз пронизывает ее горячими волнами и разжигает ответный жар, он бы испугался.
А Руфь в смутной тревоге от этого восхитительного вторженъя, порой сама не зная почему, сбивалась, замолкала на полуслове и не без труда вновь собиралась с мыслями.
Она всегда говорила легко, и непривычные заминки озадачился бы ее, не реши она с самого начала, что слишком уж необычен ее собеседник.
Ведь она так впечатлительна, и, в конце концов, вполне естественно, что сам ореол выходца из неведомого ей мира так на нее действует.
В глубине сознания все время сидел тот же вопрос, как бы ему помочь, к этому она и клонила, но Мартин ее опередил.
– Может, вы дадите мне один совет? – начал он, и она с такой готовностью кивнула, что сердце Мартина заколотилось. – Помните, в тот раз я говорил, не могу я толковать про книги и про всякое другое, не умею?
Ну, я после много про это думал.
В библиотеку сколько много ходил, прорву книжек перебрал, да почти все мне не по зубам.
Может, лучше начну я с самого начала.
Учиться-то я толком не учился, никакой возможности не было.
Сызмальства трудился до седьмого поту, а теперь, как побывал в библиотеке, глянул на книжки совсем другими глазами, да и книжки-то совсем другие, сдается мне, не те я книжки прежде читал.
Понятно, не ранчо или там в кубрике и вот хоть у вас в доме книжки-то разные.
А я одни те книжки и читал.
Ну, и все равно… Не хвалясь скажу: не такой я, как они, с кем кампанию водил.
Не то чтоб лучше матросов или там ковбоев, с кем по свету мотался… Я, знаете, и ковбоем был, недолго… только вот книжки всегда любил, читал все, что под руку попадет… Ну и вот… думал, что ли, по-другому.
Да, так к чему я гну-то.
В таком вот доме я отродясь не бывал.
А на прошлой неделе пришел и вижу все это, и вас, и мамашу вашу; и братьев, и всякое разное… ну, и мне понравилось, Слыхал я про такое, и в книжках тоже читал, а поглядел на ваш дом, ну, прямо как в книжках.
Ну, и, стало быть, нравится мне это.
Сам такого захотел.
И сейчас хочу.
Хочу дышать воздухом, какой в этом доме… чтоб полно книг, и картин, и красивых вещей, и люди разговаривают без крику, а сами чистые, и мысли у них чистые.
Я-то весь век чем дышал – только и есть что жратва, да плата за квартиру, да потасовки, да попойки, только про это и разговор.
Вон вы в тот раз пошли встречать мамашу, поцеловали ее, а я подумал: такой красоты сроду не видал.
Я сколько много в жизни видал, а из других, кто кругом меня, почитай никто этого не видит, так уж получается.
Я люблю видеть, мне охота видеть побольше.
Все до дела не дойду.
А дело вот оно: хочу я пробиться к такой жизни, какая у вас в доме.
Жизнь – это куда больше, чем нализаться, да вкалывать с утра до ночи, да мотаться по свету.
Так вот, как мне пробиться?
Как приняться, с чего начать?
Сил-то я не пожалею, я, знаете, в работе кого хошь загоню и обгоню.
Только вот начать, а уж там буду работать день и ночь.
Может, вам смешно, мол, нашел, про что спрашивать.
Уж кого-кого, а вас бы спрашивать не годится, понимаю, да только больше спросить некого… вот разве Артура.
Может, его и надо было спросить.
Если б я…
Голос ему изменил.
Хорошо продуманный план споткнулся об ужаснувшее Мартина предположение, что спрашивать следовало Артура и что он оказался дурак дураком.
А Руфь заговорила не сразу.