По правде сказать, впервые в жизни к ней в руки попала живая душа, с которой можно было поиграть, душа податливая, наслаждением было лепить ее как глину; ведь Руфи казалось, будто она формирует его душу, и она движима была самыми благими намерениями.
Да и приятно было проводить с ним время.
Он уже не вызывал неприязни.
Враждебность, которую она ощутила при первой встрече, была, в сущности, страхом перед тем, что всколыхнулось в ней самой, а потом страх угас, Она сама того не понимала, но словно чувствовала, что он принадлежит ей.
К тому же его присутствие бодрило.
Она усердно занималась в университете и, когда отрывалась от пыльных книг и ощущала исходящее от этого человека дыхание свежего морского ветра, у нее прибывало сил.
Сила!
Именно силы ей недоставало, и он щедро дарил ей силу.
Оказаться с ним в одной комнате или встретить его в дверях – значило получить жизненный заряд.
А когда он уходил, она с новым запасом энергии, с удвоенным пылом возвращалась к своим книгам.
Она хорошо знала стихи Браунинга, но ей и в голову не приходило, что играть с чужой ли душой, со своей ли не годится.
Мартин все больше интересовал ее, и теперь она была одержима желанием перекроить его жизнь.
– Вот хотя бы мистер Батлер, – сказала она однажды, когда с грамматикой, математикой и поэзией на сегодня было покончено. – Вначале у него не было особых преимуществ.
Его отец был кассиром в банке, но много лет страдал чахоткой, умер в Аризоне, и после его смерти мистер Батлер, его еще звали просто Чарльз Батлер, оказался один в целом свете.
Видите ли, отец был из Австралии, так что в Калифорнии родных у него не было.
Он пошел работать в типографию – я слышала это от него много раз – и вначале получал три доллара в неделю.
Теперь же его годовой доход тридцать тысяч, не меньше.
Как он этого достиг?
Он был честен, добросовестен, усерден и бережлив.
Он отказывал себе в удовольствиях, не то что большинство молодых людей.
Он взял себе за правило каждую неделю откладывать определенную сумму, как бы это ни было трудно.
Вскоре он, разумеется, зарабатывал уже не три доллара в неделю, а больше, и чем выше становился его заработок, тем больше он откладывал.
Днем он работал, а после работы посещал вечернюю школу.
Он всегда думал о будущем.
Потом он поступил в полную среднюю школу, тоже вечернюю.
Ему было только семнадцать лет, а он уже прекрасно зарабатывал в качестве наборщика, но он был честолюбив.
Он хотел выдвинуться, а не только зарабатывать на хлеб, и готов был на многие лишения, чтобы в конце концов добиться успеха.
Он решил изучить право и поступил в контору моего отца рассыльным, – подумайте только! – всего по четыре доллара в неделю.
Но он умел быть бережливым и кое-что экономил даже из этих четырех долларов.
Она замолкла, надо было перевести дыхание и проверить, как Мартин принимает ее рассказ.
И увидела в его лице живой интерес к нелегкой юности мистера Батлера, однако при этом он хмурился тоже.
– Да, нелегко пришлось парню, – заметил он. – Четыре доллара в неделю.
Попробуй-ка проживи.
Бьюсь об заклад, никаких разносолов не видывал.
Я вон отдаю за жилье и за стол пять долларов в неделю, и ем только что досыта, верно вам говорю.
Видать, собачья была у него жизнь.
Xapч…
– Он сам готовил себе еду, – перебила Руфь, – на керосинке.
– Харч у него, видать, был хуже матросского на самых распоследних судах, а уж это хуже некуда, там, бывает, матроса голодом морят.
– Но подумайте, какого положения он добился! – с восторгом воскликнула Руфь. – Подумайте, что он может себе позволить на свои теперешние доходы! Теперь он может стократ возместить лишения той ранней поры.
Мартин пристально на нее посмотрел.
– А вот бьюсь об заклад, – сказал он, – невесело ему нынче, хоть он и при больших деньгах.
Смолоду голодом сидел, кишки свои не жалел, теперь, видать, ему от них лихо.
Под его испытующим взглядом Руфь опустила глаза.
– Бьюсь об заклад, теперь он желудком хворает! – вызывающе бросил Мартин.
– Да, правда, – призналась она, – но…
– Бьюсь об заклад, – не дослушал Мартин, – серьезный он всегда, угрюмый, вроде старого филина, и нет веселья ему, при всех его тыщах, И когда кто другой радуется, ему не больно весело смотреть.
Верно я говорю?
Она кивнула и поспешила объяснить:
– Но просто он человек другого склада.