То был сам непостижимый дух поэзии, Мартин чуял его близость, охотился за ним, но тот не давался.
Казалось, это – жаркое сияние, обманный уплывающий туман, до которого не дотянуться, лишь изредка вдруг посчастливится ухватить несколько прядей и сплести из них строчки, которые звенели внутри неотступным эхом или проплывали перед мысленным взором воздушными видениями неправдоподобной красоты.
Это было горько.
Он жаждал высказать себя, а получалась обыкновеннейшая болтовня, такое мог всякий.
Он читал написанное вслух.
Уверенной поступью шагал размер, рифма подхватывала, отбивала столь же безукоризненный ритм, но не было н них ни жара, ни высокого волнения, которое ощущал в себе Мартин.
Не мог он этого понять и, в отчаянии, поверженный, угнетенный, снова и снова возвращался к очерку.
Конечно же, проза более легкий способ высказаться.
После «Ловцов жемчуга» он написал очерк о море и о жизни матросов, и об охоте на черепах, и еще о северо-восточных пассатах.
Потом попробовал себя в рассказе и с ходу написал шесть рассказов и разослал их в разные журналы.
Он писал много, усердно, с утра до вечера, до поздней ночи, отрывался лишь, чтобы войти в читальню, в библиотеку за книгами или к Руфи.
Он был поистине счастлив.
Жизнь была полна как никогда.
Пламя, горевшее в нем, не слабело ни на миг.
К нему пришла радость созидания, та, которой будто бы владеют только боги.
Все, что было вокруг – запах гниющих овощей и мыльной пены, неряшливый вид сестры, злорадная ухмылка Хиггинботема, – просто сон.
Подлинная жизнь шла у него в голове, и каждый рассказ был частицей этой подлинной жизни.
Дня не хватало.
Столько всего хотелось узнать.
Он урезал сон до пяти часов, и оказалось, этим вполне можно обойтись.
Попробовал спать четыре с половиной часа и с сожалением вернулся к пяти.
Он бы с радостью посвятил все остающееся от сна время любому из своих занятий.
Жаль было отрываться от сочинительства ради ученья, отрываться от ученья и идти в библиотеку, приходилось гнать себя из штурманской рубки знаний или из читальни, от журналов, полных секретами мастерства тех, кто сумел продать плоды трудов своих.
Что-то рвалось в нем, когда надо было встать и уйти от Руфи, но по темным улицам он не шел, а мчался, спеша скорее попасть домой, к своим книгам.
А труднее всего было захлопнуть учебник алгебры или физики, отложить книгу и карандаш, закрыть усталые глаза и уснуть.
Самая мысль, что надо выключиться из жизни, даже так ненадолго, была ненавистна и утешало одно, что уже через пять часов зазвенит будильник.
Все же он потеряет не больше пяти часов, а потом трезвон вырвет его из беспамятства, и начнется новый чудесный день длиной в девятнадцать часов.
Тем временем шла неделя за неделей, деньги таяли, а новых доходов не было.
Через месяц после того, как он послал в «Спутник юношества» приключенческую повесть для мальчишек, рукопись ему вернули.
Отказали в самых деликатных выражениях, и Мартин ничуть не обиделся, решил, что редактор славный малый.
Совсем иные чувства вызвал у него редактор «Сан-францисского наблюдателя».
Прождав ровно две недели, Мартин ему написал.
Еще через неделю написал опять.
На исходе месяца поехал в Сан-Франциско и направился к редактору.
Но увидеться с этой высокой персоной не удалось, помешал охранявший врата цербер – рыжий мальчишка-рассыльный.
К концу пятой недели рукопись вернулась по почте, без единого сопроводительного слова.
Ни письменного отказа, ни объяснения, ничего.
Так же поступили с его материалами и прочие ведущие сан-францисские газеты.
Получив рукописи, Мартин послал их в журналы восточных штатов, но их вернули и того быстрей, в сопровождении печатных бланков с отказом.
Так же вернулись и рассказы.
Мартин читал их и перечитывал, они нравилась ему, очень нравились, он просто понять не мог, почему их отвергают, пока однажды не прочел в какой-то газете, что рукописи должны быть перепечатаны на машинке.
Все стало ясно.
Ну конечно, редакторы так заняты у них нет ни времени, ни сил разбираться в чужом, почерке.
Он взял напрокат пишущую машинку и за один день научился печатать.
Каждый день теперь он перепечатывал написанное за день, а прежние рукописи перепечатывал, как только они возвращались.
К немалому его удивлению, стали приходить обратно и те, что он отпечатал на машинке, Казалось, челюсть у него стала еще упрямей, подбородок выпятился воинственней, и он отправил рукописи в другие редакции.
Подумалось, что он не судья своим же сочинениям.
Он испробовал – как отнесется к ним Гертруда.
Прочел ей вслух рассказ.
Глаза у нее заблестели, она посмотрела на него с гордостью и сказала: