А прежде разговаривал как эта девушка.
Теперь я хоть как-то владею вашим языком и могу вам сказать: вы не знаете языка той девушки.
А знаете, почему она так держится?
Теперь я думаю о таких вещах, хотя прежде никогда о них не задумывался, и начинаю понимать… многое.
– Почему же она так держится?
– Она несколько лет по много часов работала у машин.
Молодое тело – оно податливое, тяжелая работа мнет его, будто глину, на каждой работе по-своему.
Я когда встречу рабочего человека, почти всякого могу с ходу определить, кто он такой Вот поглядите на меня.
Почему я хожу враскачку?
Потому что сколько лет провел в море.
А был бы все эти годы ковбоем, не так бы ходил, зато ноги были б кривые, тело-то молодое, податливое.
И с этой девушкой то же самое.
Вы приметили, глаза у ней, можно сказать, жесткие.
Не было у ней никогда защиты и опоры.
Самой пришлось о себе заботиться, а раз девушка сама о себе заботится, где уж глазам смотреть мягко и нежно, как… вот, к примеру, как вы смотрите.
– Наверно, вы правы,. – совсем тихо сказала Руфь. – Какая жалость, эдакая хорошенькая девушка.
Он посмотрел на нее и увидел в ее глазах свет сострадания.
А потом вспомнил, ведь он любит ее, и растерялся: непостижимо, как выпало ему на долю такое счастье – любить ее, вести ее на лекцию, и она опирается на его руку.
«Кто ты есть, Мартин Иден?» – глядя в зеркало, требовательно спросил он себя в тот вечер, когда вернулся домой.
Он разглядывал себя долго, о любопытством. – Кто ты есть?
Что ты такое?
Откуда взялся?
По справедливости твое место рядом с девчонками вроде Лиззи Конноли.
Твое место – в толпе тружеников, там, где все низменно, грубо, уродливо.
Твое место среди «вьючных животных» и «ломовых лошадей», в грязи, зловонии и смраде.
Вон как несет заплесневелыми овощами.
Гниет картошка.
Нюхай, черт подери, нюхай!
А ты посмел уткнуться в книгу и слушать прекрасную музыку, учишься любить прекрасные картины, говорить правильно, хорошим языком, думать, о чем наш брат вовсе не думал и не подумает, отрываешься от «рабочей скотинки» и от всяких Лиззи Конноли и любишь бледную женщину, почти что бесплотный дух, витающую за миллион миль от тебя, среди звезд.
Кто ты есть? И что ты такое, черт тебя подери?
И ты думаешь добиться успеха?!"
Он погрозил кулаком себе, глядящему из зеркала, сел на край кровати и ненадолго забылся в мечтах, уставясь в пустоту, ничего не видя.
Потом достал блокнот, учебник алгебры и углубился в квадратные уравнения, а часы ускользали, и померкли звезды, и серый рассвет затопил окно.
Глава 13
В этом великом открытии повинна кучка речистых социалистов и философов из рабочих, которые в теплые дни, поближе к вечеру, ораторствовали в Муниципальном парке.
Раз-другой в месяц, проезжая парком, по дороге в библиотеку, Мартин слезал с велосипеда, слушал их споры и потом с неохотой ехал прочь.
Спорили здесь куда грубее, чем за столом у мистера Морза.
Люди тут не отличались степенностью и сдержанностью.
Они легко теряли самообладание и переходили на личности, у них частенько слетали с языка и ругательства, и непристойные намеки.
Раз-другой у него на глазах начиналась потасовка.
И однако почему-то казалось, есть в их рассуждениях что-то насущно важное.
Их словопренья куда больше будоражили мысль, чем благоразумный невозмутимый догматизм мистера Морза.
Эти люди безжалостно коверкали язык, размахивали руками как безумные, оспаривали мысли противника с первобытной яростью, но почему-то казалось, они много ближе к жизни, чем мистер Морз и его приятель Батлер.
Несколько раз Мартин слышал, как в парке ссылались на Герберта Спенсера, а потом однажды появился и последователь Спенсера, убогий бродяга в грязном пальто, старательно застегнутом до самого горла, чтобы скрыть отсутствие рубашки.
Разгорелось генеральное сражение, и в густом сигаретном дыму, среди спорщиков, которые без конца сплевывали табак, бродяга твердо стоял на своем, даже когда один рабочий-социалист язвительно провозгласил:
«Нет бога, кроме Непознаваемого, и Герберт Спенсер пророк его».
Мартин никак не мог понять, о чем спор, но заинтересовался Гербертом Спенсером и, доехав до библиотеки, взял там «Основные начала», книгу, которую бродяга поминал чаще всего.
Так сделан был первый шаг к великому открытию.
Однажды Мартин уже пробовал взяться за Спенсера, но выбрал
«Основы психологии» и потерпел такую же позорную неудачу, как с мадам Блаватской.