Что у тебя такого было за душой? Кой-какие ребяческие понятия да незрелые чувства, жадное, но неосознанное чувство красоты, дремучее невежество, сердце, готовое разорваться от любви, и мечта, огромная, как эта любовь, и бесплодная, как твое невежество.
А еще хотел писать.
Ты только еще начинаешь постигать что-то, о чем можно писать.
Ты хотел творить красоту, но где тебе, ты же ведать не ведаешь, что она такое – красота.
Ты хотел писать о жизни, но ты же ведать не ведаешь самых ее основ.
Ты хотел писать о мире, о том, как устроен мир, а мир для тебя головоломка, и об этом говорили бы и твои писания.
Но не унывай, Мартин, дружище!
Ты еще напишешь.
Ты уже знаешь кое-что, самую малость, но ты на правильном пути и узнаешь больше.
Когда-нибудь, если повезет, ты будешь знать едва ли не все, что возможно.
И тогда будешь писать.
Он поведал Руфи о своем замечательном открытии, хотел разделить с ней всю свою радость, все изумление.
Но она осталась едва ли не равнодушна.
Молча выслушала – видно, уже успела познакомиться с этим в университете.
Открытие не взволновало ее, как Мартина, и не реши он, что не так уж, видно, это для нее ново и неожиданно, он бы поразился.
Оказалось, Артур и Норман тоже верят в теорию эволюции и читали Спенсера, хотя, похоже, он не повлиял на них всерьез, а косматый малый в очках, Уилл Олни, при имени Спенсера презрительно фыркнул и повторил шуточку, которую Мартин слышал в парке:
«Нет бога, кроме Непостижимого, и Герберт Спенсер пророк его».
Но Мартин простил ему насмешку, так как начал понимать, что Олни вовсе не влюблен в Руфь.
Позднее, по всевозможным мелочам, он убедился, что тот не только равнодушен к Руфи, но даже относится к ней неприязненно, и это Мартина огорошило.
Не укладывалось это у него в голове.
Престранное явление, никак его не связать со всем остальным, что происходит в мире.
Однако он пожалел молодого чудака – видно, бедняга жестоко обделен природой, оттого и неспособен оценить всю красоту, все совершенство Руфи.
Несколько воскресений они ездили на велосипедах в горы, и Мартин мог воочию убедиться, что между Руфью и Олни шла необъявленная война.
Олни предпочитал общество Нормана, предоставляя Артуру и Мартину сопровождать Руфь, за что Мартин был ему весьма признателен.
До чего же отрадны были для Мартина те воскресенья, – конечно, всего отрадней оттого, что рядом была Руфь, но еще и оттого, что ставили его почти на равную ногу с молодыми людьми ее круга.
Хотя они долгие годы получали систематическое образование, Мартин убедился, что вовсе не уступает им в умственном развитии, а часы, проведенные за разговором с ними, давали случай применить на деле знание родного языка – недаром он так старательно занимался грамматикой.
Он забросил книжки о правилах хорошего тона и опять стал внимательно присматриваться, как ведут себя эти молодые люди.
Если не считать минут, когда он слишком увлекался разговором, он постоянно был начеку, зорко наблюдал за каждым их шагом, перенимал у них маленькие секреты благовоспитанности и учтивости.
Поначалу Мартина удивляло, что Спенсера очень мало читают.
– Герберт Спенсер…-сказал библиотекарь. – О да, великий ум. – Но, похоже, суть трудов этого великого ума ему неизвестна.
Однажды вечером, после обеда, на котором был и мистер Батлер, Мартин заговорил о Спенсере.
Мистер Морз резко обрушился на английского философа за агностицизм, по признался, что
«Основные начала» не читал, а мистер Батлер заявил, что Спенсер нагоняет на него тоску, – не читал ни единой его строчки и прекрасно обходится без него.
Мартин засомневался, и, не обладай он таким самостоятельным умом, он согласился бы с общим мнением и махнул на Спенсера рукой.
Но ему мысли Спенсера, казались убедительными: он был уверен, махнуть рукой на Спенсера – все равно что мореплавателю выбросить за борт компас и хронометр.
И он продолжал вгрызаться в теорию эволюции, чем дальше, тем уверенней, сам овладевал предметом, да еще черпал подтверждения в трудах многих и многих ничем не связанных между собой авторов.
Чем больше он читал, тем шире оказывался круг знаний, ему еще неведомых, и он непрестанно горевал, что в сутках всего-навсего двадцать четыре часа.
Так коротки были дни, что он наконец решил бросить алгебру и геометрию.
К тригонометрии он и не подступался.
Потом вычеркнул из расписания занятий и химию, оставил только физику.
– Я не специалист, – оправдываясь, сказал он Руфи. – И не собираюсь становиться специалистом.
Наук такое множество, хорошо, если за всю жизнь человек овладеет хотя бы десятой долей.
Мне нужно общее образование.
А когда понадобятся специальные знания, я обращусь к книгам специалистов.
– Но ведь это совсем не то, что владеть знаниями самому, – возразила Руфь.
– А зачем все знать самому?
Мы пользуемся работами специалистов.
На то они и существуют.
Вот сегодня я видел, у вас в доме работают трубочисты.
Они специалисты, и, когда они сделают свое дело, вы с удовольствием будете пользоваться прочищенными дымоходами, а ведь вы не знаете, как дымоходы устроены.