– Боюсь, это притянуто за уши.
Она как-то странно посмотрела на Мартина, и в ее взгляде, в тоне он ощутил упрек.
Но он был уверен в своей правоте.
– Все подлинные мыслители, величайшие умы человечества, опирались на специалистов.
Так поступал Герберт Спенсер.
Он обобщил открытия тысяч исследователей.
Чтобы открыть все это самому, он должен был бы прожить тысячу жизней.
Так же и Дарвин.
Он воспользовался всем тем, что узнали цветоводы и скотоводы.
– Вы правы, Мартин, – сказал Олни. – Вы понимаете, что вам нужно, а Руфь не понимает.
Она не понимает даже, что нужно ей самой.
– Да-да, – торопливо продолжал он, не давая ей возразить. – Я знаю, вы это называете общей культурой.
Но если стремишься к общей культуре, совершенно неважно, что именно изучаешь.
Можно изучать французский, а можно немецкий, а можно отказаться от того и от другого и заняться эсперанто, и все равно это приобщит вас к культуре.
В тех же целях можно заняться греческим или латынью, хотя они никогда вам не пригодятся.
И все равно это будет, видите ли, культура.
Да что там, вот Руфь изучала древнеанглийский, и весьма успешно, было это два года назад, а сейчас она только и помнит:
«Когда апрель обильными дождями…», – как бишь у Чосера?
– И все равно это приобщало к культуре, – со смехом продолжал он, опять не давая Руфи возразить. – Знаю.
Со мной та же история.
– Но вы так говорите о культуре, словно она должна быть только средством, – воскликнула Руфь.
Глаза ее сверкали, на щеках вспыхнули красные пятна. – Культура сама по себе-цель.
– Но Мартину не того надо.
– Откуда вы знаете?
– К чему вы стремитесь, Мартин? – требовательно, глядя в упор, спросил Олни.
Мартину стало не по себе, он с мольбой смотрел на Руфь.
– Да, к чему вы стремитесь? – спросила Руфь. – Разрешите наш спор.
– Да, конечно, я стремлюсь к культуре, – неуверенно проговорил Мартин. – Я люблю красоту, а культура поможет тоньше, острее чувствовать красоту.
Она кивнула, явно торжествуя.
– Вздор, и вы сами это знаете, – отозвался Олни. – Мартину нужна профессия, а не культура.
Для него культура неотъемлема от профессии, так уж получилось.
А пожелай он стать химиком, мог бы обойтись без культуры.
Мартин хочет стать писателем, а сказать об этом боится, ведь это будет значить, что вы неправы.
– А почему он хочет стать писателем? – продолжал Олни. – Потому что он не богач.
Почему вы забиваете себе голову древнеанглийским и культурой вообще?
Потому что вам не надо пробивать себе дорогу в жизни.
На то у вас есть отец.
Он покупает вам платья и все прочее.
Наше образование-ваше, мое, Артура, Нормана-какой от него толк?
Мы наглотались этой самой культуры, а если наши папочки сегодня разорятся, нам придется завтра же сдавать экзамены на право преподавать в школе.
В самом луч-шем случае, Руфь, вы только и сумеете стать учительницей где-нибудь в провинции или преподавать музыку в пансионе для девиц.
– А вы-то что сумеете? – спросила она.
– Ничего путного.
Буду получать доллара полтора на какой-нибудь черной работе, а может быть, меня взяли бы репетитором в заведение Хенли для умственно отсталых, заметьте, я сказал «может быть», а может быть, к концу первой же недели меня выставили бы за непригодностью.
Мартин внимательно следил за их спором и, убежденный, что прав Олни, возмущался, однако, его довольно бесцеремонным обращением с Руфью, Пока он слушал, у него сложилось новое понятие о любви.
Рассудок не имеет ничего общего с любовью.
Совершенно неважно, правильно рассуждает та, кого любишь, или неправильно.
Любовь выше рассудка.
Ну, не понимает Руфь, что ему позарез нужна профессия, но ведь от этого она мила ему ничуть не меньше.
Она ему бесконечно мила, и каковы бы ни были ее взгляды, это ничего не меняет.