Ей стало казаться, что это уже не дурь, а безумие.
Мартин видел ее тревогу и страдал куда больше, чем от неприкрытого сварливого презрения Бернарда Хиггинботема.
Мартин верил в себя, но никто не разделял его веры.
Даже Руфь не верила в него.
Она хотела, чтобы он все свое время посвятил ученью, и хотя не высказывала прямого неодобрения его попыткам писать, но никогда и не одобрила их.
Мартин ни разу не предложил ей показать, что он пишет.
Слишком был чуток и щепетилен.
Притом она напряженно занималась в университете, и не мог он отнимать у нее время.
Но, окончив университет, Руфь сама захотела посмотреть что-нибудь из написанного им.
Мартин и ликовал и робел.
Вот и нашелся судья.
Ведь она бакалавр искусств.
Она изучала литературу под руководством опытных преподавателей.
Возможно, и редакторы тоже искушенные судьи.
Но она поведет себя иначе.
Не вручит она ему стандартный листок с отказом, не скажет, что, если его работы не печатают, предпочитая им другие, это еще не значит, что они не заслуживают внимания.
Она живой человек, она поговорит с ним как всегда умно, все схватывая на лету и что всего важнее, – ей приоткроется подлинный Мартин Иден.
В его работах она различит его сердце и душу и поймет, хотя бы отчасти, каковы его мечты, и какая ему дана сила.
Мартин подобрал несколько своих отпечатанных на машинке рассказов, посомневался было, потом прибавил к ним
«Голоса моря».
Стоял июнь, и к концу дня они на велосипедах покатили к холмам.
Это второй раз он оказался наедине с ней вне дома, и, пока они ехали среди душистой теплыни, овеваемые свежим прохладным дыханием морского ветерка, Мартин всем существом ощущал, как прекрасен, как хорошо устроен мир и как замечательно жить на свете и любить.
Они оставили велосипеды на обочине и взобрались на круглую побуревшую вершину холма, где опаленные солнцем травы дышали зрелой сухой сладостью и довольством сенокосной поры.
– Эта трава свое дело сделала, – сказал Мартин, когда они сели. Руфь-на его пиджак, а он растянулся прямо на земле.
Он вдыхал сладкий дух порыжелой травы не только легкими, но и мыслью, мгновенно перенесясь от частного к общему. – Совершила то, ради чего существовала, – продолжил он, с нежностью поглаживая сухие былинки. – Унылые зимние ливни только подхлестнули ее стремление к цели, она выстояла яростной весной, расцвела, приманила насекомых и пчел, рассеяла семена, мужественно. Исполнила свой долг перед собой и миром и…
– Отчего вы всегда так нестерпимо-практически смотрите на все?-перебила его Руфь.
– Наверно, оттого, что я изучаю эволюцию.
Сказать по правде, у меня только-только открылись глаза.
– Но мне кажется, этот практицизм мешает вам видеть красоту, вы ее губите, словно дети, которые ловят бабочек и при этом стирают яркую пыльцу с чудесных крылышек.
Мартин покачал головой.
– Красота полна значения, а этого я прежде не знал.
Просто воспринимал красоту саму по себе, будто она существует просто так, без всякого смысла.
Ничего не понимал в красоте.
А теперь понимаю, вернее, только еще начинаю понимать.
Понимаю, что она такое, трава, понимаю всю скрытую алхимию солнца, дождя, земли, благодаря которой она стала травой, и от этого она теперь, на мой взгляд, еще прекраснее.
Право же, в судьбе каждой травинки есть и романтика, и даже необыкновенные приключения.
Сама эта мысль волнует воображение.
Когда я думаю об игре энергии и материи, об их потрясающем единоборстве, я чувствую, что готов писать о травинке эпическую поэму.
–Как хорошо вы говорите!-рассеянно сказала Руфь, и он заметил, что смотрит она на него испытующе.
Он смутился под этим взглядом, растерялся, густо покраснел.
– Надеюсь, я… я понемногу учусь говорить, – запинаясь, вымолвил он. – Во мне столько всего, о чем я хочу сказать.
Но все это так огромно.
Я не нахожу слов, не могу выразить, что там внутри.
Иногда мне кажется, весь мир, вся жизнь, все на свете поселилось во мне и требует: будь нашим голосом.
Я чувствую, ох, не знаю, как объяснить… Я чувствую, как это огромно а начинаю говорить, выходит детский лепет.
До чего трудная задача – передать чувство, ощущение такими. словами, на бумаге .или вслух, чтобы тот, кто читает или слушает, почувствовал или ощутил то же, что и ты.
Это великая задача.
Вот я зарываюсь лицом в траву, вдыхаю ее запах, и он повергает меня в трепет, будит тысячи мыслей и образов.
Я вдохнул дыхание самой вселенной, и мне внятны песни и смех, свершение и страдание, борьба и смерть; и в мозгу рождаются картины, они родились, уж не знаю как, из дыхания травы, и я рад бы рассказать о них вам, миру.
Но где мне?