И хотя он смущенно краснел и робел, ее снова потянуло к нему.
Нескромная мысль внезапно поразила ее.
Если коснуться этой шеи руками, можно впитать всю его силу и мощь.
Мысль эта возмутила девушку.
Будто вдруг обнаружилась неведомая ей дотоле порочность ее натуры.
К тому же физическая сила в ее глазах – нечто грубое, вульгарное.
Идеалом мужской красоты для нее всегда была изящная стройность.
И однако мысль оказалась упорной.
Откуда оно, желание обхватить руками загорелую шею гостя, недоумевала она.
А суть в том, что сама она была отнюдь не крепкая, и тело ее и душа тянулись к силе.
Но она этого не знала.
Знала только, что ни разу в жизни ни один мужчина никогда не волновал ее так, как этот, который то и дело возмущал ее своей чудовищно безграмотной речью.
– Верно, я не хилый, – сказал он. – Меня с копыт не сковырнешь, я и гвозди жевать могу.
А вот сейчас никак не переварю, чего вы говорите.
Не по зубам мне.
Не учили меня этому.
Книжки я люблю, и стихи тоже, и читаю всякую свободную минутку, а только по-вашему отродясь про них не думал.
Потому и толковать про них не умею.
Я вроде как штурман – занесло невесть куда, а ни карты, ни компаса нету.
Надо мне сориентироваться.
Может, укажете, куда держать путь?
Вы-то откуда узнали все это, про что рассказывали?
– В школе, вероятно, и вообще училась, – ответила она.
– Несмышленышем и я в школу ходил, – возразил было Мартин.
– Да, но я имею в виду среднюю школу, и лекции, и университет.
– В университете учились? – откровенно изумился он.
Теперь она стала еще недосягаемей, ее отнесло по крайней мере еще на миллион миль.
– И сейчас учусь.
Слушаю специальный курс английской филологии.
– Что такое «английская филология», он не знал, подумал, и тут он невежда, и принялся спрашивать дальше:
– Стало быть, сколько мне надо учиться, чтоб дойти до университета?
Она улыбнулась, одобряя такую тягу к знаниям.
– Это зависит от того, сколько вы учились до сих пор, – сказала она. – В старшие классы вы не ходили?
Нет, конечно.
Ну а восемь классов кончили?
– Нет, в седьмой уже не пошел, – ответил он. – Но из класса в класс переходил с отличием.
И тут же обозлился на себя за похвальбу и так яростно вцепился в ручку кресла, даже кончикам пальцев стало больно.
И в эту минуту в дверях появилась какая-то женщина.
Девушка встала н стремительно пошла ей навстречу.
Они поцеловались и, обняв друг друга за талию, направились к нему.
Мамаша, видать, подумал он.
Была она высокая, светловолосая, стройная, осанистая и лицом красивая.
Платье как раз под стать дому.
Глаз радуется, такое оно складное да нарядное.
И сама и платье – прямо как на сцене.
А потом он вспомнил, сколько раз стоял и глазел, как входят в лондонские театры такие вот важные разряженные дамы, и сколько раз полицейские выталкивали его из крытой галереи на моросящий дождь.
И сразу же воспоминания перенесли к Гранд-отелю в Иокогаме, там с обочины тротуара он тоже видал таких важных дам.
Теперь перед глазами замелькали бесчисленные картины самого города Иокогамы и тамошней гавани.
Но угнетенный тем, что ему сейчас предстояло, он постепенно погасил калейдоскоп памяти.
Он знал, надо встать, тогда тебя познакомят, и неловко поднялся с кресла, и вот он стоит – брюки на коленях пузырятся, руки нелепо повисли, лицо напряглось в ожидании неизбежной пытки.