– В вас есть сила, – донеслось до него, – но сила первобытная.
– Вроде слона в посудной лавке, – подсказал Мартин, и Руфь одарила его улыбкой.
– Вам необходимо научиться разборчивости.
Необходимо выработать вкус, изящество, стиль. – Слишком я высоко занесся, – пробормотал он.
Она одобрительно улыбнулась и приготовилась слушать следующий рассказ.
– Не знаю, как это покажется, – будто извиняясь, сказал Мартин. – Это странный рассказ.
Похоже, дело оказалось мне не по плечу, но задумал-то, я неплохо.
Не обращайте внимания на мелочи.
Главное, доходит ли то самое важное, что в нем есть.
Тут есть важное, есть настоящее, есть правда, только, похоже, не сумел я внятно это высказать.
Он читал, читал и наблюдал за ней.
Наконец-то ее задело, подумалось ему.
Руфь сидела не шевелясь, едва дыша, не. сводила с него глаз, сама не своя от волнения, захваченная, как ему подумалось, магией того, что он создал.
Он назвал рассказ
«Приключение» и воистину возвеличил в нем приключение – не книжное, а настоящее приключение, – оно великий мастер задавать свирепые задачи, ошеломить карой, ошеломить и наградой, капризное и вероломное, оно требует немыслимого терпенья, изнурительных дней и ночей тяжкого труда, венчает ослепительным солнечным сиянием славы либо смертью в безвестности после долгих скитаний, пытки жаждой и голодом или чудовищным бредом губительной лихорадки; оно ведет – через кровь, и пот, и тучи жалящих насекомых, чередой мелких, низменных, связей – к блистательным высотам и великим свершениям.
Все это, все это и еще больше вложил Мартин в рассказ и, глядя, как она сидит и слушает, поверил, что это ее и взволновало.
Глаза ее широко раскрылись, бледные щеки разгорелись, и под конец ему казалось, она сейчас задохнется.
А Руфь и вправду была взволнована, но не рассказом, а им самим.
Рассказ не произвел на нее впечатления; ее взволновали могучие токи, исходившие от Мартина, избыток силы, что переливалась через край и захлестывала ее.
Как ни странно, этими токами был насыщен сам рассказ и через него-то пока передавалась ей сила Мартина.
Руфь ощущала только напор силы, но не догадывалась, по какому каналу хлынула к ней эта сила, и когда казалось, будто она захвачена тем, что он написал, ее взволновало совсем другое: ужасающая и опасная мысль, незваная, неожиданная.
Она поймала себя на том, что ей любопытно: а каково это быть замужем, и, осознав своеволие и пыл этой мысли, ужаснулась.
Это нескромно, так на нее непохоже.
Женское естество не донимало Руфь, до сей поры она жила в царстве грез, куда увел ее Теннисон. И даже тончайшие намеки этого тончайшего поэта на грубость, которая вторгалась в отношения королев и рыцарей, ей не были внятны.
Всегда она жила в полудреме, и вот жизнь властно, повелительно стучится во все ее двери.
Ум, объятый страхом, требовал запереться на все замки и засовы, а взбунтовавшиеся инстинкты побуждали распахнуть врата навстречу непонятному и чудесному гостю.
Мартин, очень довольный, ждал, что она скажет.
Не сомневался, как она рассудит, и поражен был, когда услышал:
– Это красиво.
Очень красиво, – убежденно повторила она, чуть помедлив.
Ну да, красиво, но есть же в рассказе что-то большее, чем просто красота, какое-то жгучее великолепие, а красота лишь покорно ему служит.
Мартин молчал, растянувшись на земле, и перед ним недоброй тенью вырастало мрачное сомнение.
Он потерпел неудачу.
Ничего он не способен высказать.
Он видел величайшее чудо, каких не много на свете, и не сумел это передать.
– А что вы думаете о… о лейтмотиве? – он запнулся, смутился, впервые употребил прежде незнакомое слово.
– Лейтмотив нечеток, – ответила Руфь. – Это мой единственный серьезный упрек.
Я проследила за развитием темы, но в рассказе слишком много ответвлений.
Слишком растянуто.
Вводя столько побочных линий и обстоятельств, вы тормозите действие.
– Так ведь таков и есть главный лейтмотив, – торопливо объяснил он, – важнейший подспудный лейтмотив – в нем всеобщее, всечеловеческое, что проодит через весь рассказ.
Я все время пытался выявить это в сюжете, у которого тут роль второстепенная.
Я был на правильном пути, но, видно, не справился, Не сумел передать, к чему клоню.
Но со временем научусь.
Она не могла взять в толк, о чем это он.
Хоть и стала она бакалавром искусств, а то, что он говорил, было выше ее разумения.
И, не понимая собственной ограниченности, она полагала, что это он виноват, не умеет ясно и последовательно выразить свою мысль.
– Слишком многословно, – сказала она. – Но местами очень красиво.
Он слышал ее голос словно издалека-спорил в эту минуту сам с собой, читать ей «Голоса моря» или нет.
Глухое отчаяние охватило его, а Руфь смотрела на него испытующе, и ее одолевали незваные своевольные мысли о замужестве.