До свиданья, Март, бывай здоров.
Полюбился ты мне черте как, право слово!
Он одиноко стоял посреди дороги и глядел вслед Мартину, пока тот не скрылся за поворотом.
– Золото, а не парень, – пробормотал он. – Чистое золото.
И он поплелся по дороге к водокачке, там на запасном пути с полдюжины пустых товарных вагонов ждали, когда их прицепят к составу.
Глава 19
Руфь и все семейство Морзов были уже дома, и Мартин, возвратись в Окленд, часто с ней виделся.
Она стала бакалавром и покончила с ученьем, а у него работа высосала все силы души и тела, и он совсем не писал.
Никогда еще не было у них друг для друга столько свободного времени, и между ними быстро росла новая близость.
Поначалу Мартин только и знал что отдыхал.
Много спал, долгими часами ничего не делал, думал и размышлял.
Он словно приходил в себя после тяжкого испытания.
И впервые понял, что возвращается к жизни, когда ощутил некоторый интерес к газете.
По– том снова начал читать– немудрящие романы, стихи, – а еще через несколько дней с головой погрузился в давно заброшенного Фиска.
На редкость крепкий и здоровый, он обрел новые жизненные силы, он обладал великолепным даром молодости– быстро воспрянуть телом и духом.
Он объявил Руфи, что, как только хорошенько отдохнет, вновь отправится в плавание, и она не скрыла разочарования.
– Зачем вам это? – спросила она.
– Для денег, – был ответ. – Надо запастись для следующей атаки на редакторов.
Деньги – ресурсы войны, в моем случае деньги и терпение.
– Но если нужны только деньги, почему вы не остались в прачечной?
– Потому что прачечная превращала меня в животное.
При такой работе поневоле запьешь.
Руфь посмотрела на него с ужасом.
– Неужели вы?.. – дрожащим голосом спросила она.
Так легко было бы вывернуться, но Мартин по природе своей был правдив, да еще вспомнил давнее решение говорить правду, чем бы это ни грозило.
– Да, – ответил он, – Бывало.
Несколько раз.
Она вздрогнула и отодвинулась.
– Ни с одним человеком из тех, кого я знаю, этого не бывало.
– Значит они не работали в прачечной гостиницы в Горячих ключах. – Мартин горько засмеялся. – Труд – хорошая штука.
Он необходим для здоровья, так говорят все проповедники, и, бог свидетель, я никогда не боялся тяжелой работы!
Но, как известно, хорошенького понемножку, а тамошняя прачечная это уже чересчур.
Потому я опять и ухожу в плавание.
Думаю, это в последний раз – когда вернусь, непременно возьму эти журналы штурмом.
Уверен.
Она молчала, явно не сочувствовала ему, и, глядя на нее, Мартин угрюмо подумал: где же ей понять, через что он прошел!
– Когда-нибудь я об этом напишу– «Вырождение под гнетом труда», или
«Психология пьянства в рабочем классе», или еще как-нибудь в этом роде.
Никогда еще, с самой первой встречи, не были они так далеки друг от друга, как в этот день.
Признание Мартина, откровенность, вызванная духом бунтарства, были отвратительны Руфи.
Но само это отвращенье потрясло ее много сильнее, чем вызвавшая его причина.
Так, значит, вот насколько стал ей близок Мартин– однажды осознанное, открытие это прокладывало путь к еще большей близости.
Притом Руфь еще и пожалела Мартина и по наивности, по совершенному незнанию жизни, задумала его перевоспитать.
Она спасет этого неотесанного молодого человека, идущего по неверному пути.
Спасет от проклятья, наложенного на него прежним окружением, спасет и, от него самого, ему же наперекор.
Она была уверена в высоком благородстве своих побуждений и не подозревала, что источник их – тайная ревность и жажда любви.
Стояла чудесная погожая осень, и они уезжали на велосипедах за город, к холмам, и то он, то она вслух читали стихи, прекрасные строки облагораживали душу, рождали возвышенные мысли.
Так она исподволь внушала ему необходимость самоотречения, жертвенности, терпенья, трудолюбия и целеустремленности – тех отвлеченных добродетелей, которые, как она полагала, воплотились в ее отце, и в мистере Батлере, и в Эндрю Карнеги, каковой из нищего мальчишки-эмигранта превратился в филантропа, известного всему миру своими щедрыми пожертвованиями на библиотеки.
Мартин дорожил этими днями, радовался им.
Он яснее понимал теперь ход ее мыслей, и душа ее уже не была для него непостижимым чудом.