– А Олни меня терпеть не может! – горячо воскликнула Руфь. – И я его тоже.
При нем меня так и тянет язвить.
Просто не могу его не поддеть, а если почему-то не поддену, так все равно он меня подденет.
А с Мартином Иденом мне хорошо.
Еще никто меня никогда так не любил… то есть, ни один мужчина… такой любовью.
А это чудесно – быть любимой… такой любовью.
Сама понимаешь, мамочка, о чем я.
Так приятно чувствовать себя женщиной. – Всхлипнув, Руфь уткнулась лицом в колени матери. – Наверное, по-твоему, я очень гадкая, но я честно тебе рассказываю, что чувствую.
Миссис Морз слушала со странной печалью и с радостью.
Ее дочурка, девочка, ставшая бакалавром изящных искусств, исчезла, уступила место дочери-женщине.
Опыт удался.
Странный пробел в натуре Руфи заполнился, заполнился безболезненно.
Неотесанный матрос сыграл свою роль, и, хотя Руфь не полюбила его, он заставил ее почувствовать себя женщиной.
– У него дрожат руки, – призналась Руфь, от смущения все не смея поднять голову. – Это так забавно, так смешно, но мне и жаль его.
А когда руки у него уж очень дрожат, а глаза уж очень сияют, ну, тогда я отчитываю его за то, что он живет не так, как надо, а, стараясь исправиться, идет неверным путем, Но он, меня боготворит, я знаю.
Его глаза и руки не лгут.
И при мысли об этом, при одной только мысли об этом я чувствую себя совсем взрослой и еще чувствую, есть у меня что-то, что принадлежит только мне… как у всех девушек… и… и молодых женщин.
А еще я знаю, прежде я была не такая, как все, я понимала, что тебя это тревожит.
Ты думала что не даешь мне заметить свою тайную тревогу, а я заметила и очень хотела… «преуспеть», как говорит Мартин Иден.
То был заветный час для матери и дочери, они сумерничали и разговаривали со слезами на глазах, и Руфь была сама невинность и откровенность, мать же, исполненная сочувствия и понимания, спокойно наставляла ее и направляла.
– Он на четыре года моложе тебя, – сказала она. – И никак не обеспечен.
Ни положения, ни жалованья.
Он непрактичен.
Если он тебя любит, ему во имя здравого смысла следовало найти место, что дало бы ему право жениться, а он занимается пустяками – пишет рассказики и тешит себя мечтами, как дитя малое.
Боюсь, Мартин Иден никогда не повзрослеет.
Ему не хватает сознания ответственности. Он не способен взяться за дело, достойное мужчины, как твой отец и все наши знакомые… хотя бы как мистер Батлер.
Боюсь, Мартин Иден никогда не научится зарабатывать деньги.
А для счастья деньги необходимы, так устроен наш мир… не миллионные состояния нужны, нет, но достаточные средства, чтобы жить прилично и с комфортом.
Он… он никогда не заговаривал о своих чувствах?
– Ни слоном не обмолвился.
Даже не пытался А если бы попытался, я бы его остановила, понимаешь, мамочка, я ведь его не люблю.
– Очень рада.
Не хотелось бы мне, чтобы моя дочь, моя единственная дочь, воплощение чистоты и добродетели, полюбила такого человека.
На свете есть подлинно достойные мужчины– чистые, преданные мужественные.
Надо только подождать.
В один прекрасный день тебе встретится такой человек, ты его полюбишь, и он полюбит тебя, и ты будешь счастлива с ним, как были всегда счастливы друг с другом я и твой отец.
И есть одно, о чем всегда следует помнить…
– Да, мамочка?
Негромко, с нежностью в голосе миссис Морз сказала:
– Это дети.
– Я… я об этом думала, – призналась Руфь, вспоминая, как. случалось, досаждали ей эти нескромные мысли, и опять залилась краской девичьего смущения оттого, что проходится говорить об этом вслух.
– Именно из-за детей мистер Иден тебе совершенно не подходит, – решительно продолжала миссис Морз. – Они не должны унаследовать ничего нечистого, а ему, боюсь, как раз чистоты недостает.
Твой отец рассказывал мне, как живут матросы, и… и ты сама понимаешь.
Руфь в знак согласия сжала руку матери; Ей казалось, будто она и вправду поняла, хотя представлялось ей что-то смутное, непостижимое, что-то ужасное, недоступное воображению.
– Ты ведь знаешь, я всегда обо всем тебе говорю, – начала она. – Только иногда ты меня спрашивай, вот как в этот раз.
Мне хотелось с тобой поделиться, но я не знала, как это сказать.
Я знаю, это излишняя стыдливость, но ты мне помоги.
Иногда спрашивай меня, вот как в этот раз… помогай мне с тобой делиться.
Мамочка, ведь ты тоже женщина! – восторженно воскликнула она, когда они встали, и, осознав странно сладостное равенство с матерью, сжала ее руки, выпрямилась, в сумерках посмотрела ей в лицо. – Если бы не наш разговор, мне и в голову бы это не пришло.
Пока я не сознавала, что я женщина, я и о тебе так не думала.