– Мы обе женщины, – сказала мать, притянула Руфь к себе и поцеловала. – Мы обе женщины, – повторила она, когда они, обняв друг друга за талию, выходили из комнаты, радостно взволнованные, что они теперь по-новому сроднились.
– Наша дочурка стала женщиной, – часом позже с гордостью сказала мужу миссис Морз.
Он долгим внимательным взглядом посмотрел на жену. – Другими словами, – сказал он, – другими словами, она влюбилась.
– Нет, но она любима, – с улыбкой возразила жена. – Опыт удался.
Наконец-то она пробудилась.
– Тогда надо от него отделаться, – быстро, сухо, деловито заявил Морз.
Но супруга покачала головой
– В этом нет необходимости.
Руфь сказала, что он через несколько дней уходит в плавание.
А когда вернется, ее здесь не будет.
Мы отошлем ее к тетушке Кларе.
И притом год на Востоке– в другой обстановке, среди других людей, других представлений– именно это ей и нужно.
Глава 20
Мартина опять одолело желание писать.
Рассказы и стихи сими собой возникали в голове, и он делал заметки на будущее, когда выложит все это на бумагу.
Но не писал.
Устроил себе короткие каникулы, решил посвятить их любви и отдыху, и в том и в другом преуспевал.
Скоро жизнь уже опять бурлила в нем, и каждый раз при встрече с ним Руфь в первую минуту по-прежнему ошеломляли его сила и могучее здоровье.
– Будь осторожна, – снова предупредила ее мать. – Боюсь, ты слишком часто видишься с Мартином Иденом.
Но Руфь смеялась– ей ничто не грозит.
Она уверена в себе, и ведь через считанные дни он уходит в плаванье.
А потом, когда возвратится, она будет уже гостить на другом краю континента.
Однако его сила и могучее здоровье завораживали ее.
Ему тоже сказали о ее предполагаемом отъезде, и он чувствовал, что надо спешить.
Но он понятия не имел, как ухаживать за такой девушкой.
Да еще мешал богатый опыт обращения с девушками и женщинами нимало на нее не похожими.
Они знали, что такое любовь, и жизнь, и флирт, Руфь же ровно ничего об этом не знала.
Ее поразительное целомудрие страшило его, замораживало готовые сорваться с языка пылкие слова. помимо его воли убеждало, что он ее недостоин.
Мешало и другое.
Он никогда еще не любил.
В его насыщенном событиями прошлом женщины нравились ему, иные увлекали, а вот настоящей любви он не знал.
Стоило небрежно, по-хозяйски свистнуть, и женщина уже тут как тут.
То были просто развлечения, эпизоды, часть игры, в которую играют мужчины, но почти всегда далеко не самая важная для них часть.
А теперь он впервые оказался в роли просителя– нежного, робкого, неуверенного.
Он не знал, как себя вести, не знал языка любви, а кристальная чистота любимой пугала его.
Сталкиваясь с жизнью, в самых разных ее обличьях, кружась в изменчивом ее водовороте, Мартин усвоил одно правило: когда играешь в незнакомую игру, первый ход предоставь другому.
Правило это выручало его тысячи раз, да в придачу отточило его наблюдательность.
Он умел приглядываться к тому, что незнакомо, и дождаться, когда обнаружится, в чем тут слабость, где уязвимое место.
Все равно как в кулачном бою пробными ударами пытаться обнаружить слабину противника.
И обнаружив ее, – этому его научил долгий опыт – использовать ее, использовать вовсю.
Так и теперь– он ждал, приглядывался к Руфи, ему отчаянно хотелось заговорить о своей любви, но он не смел.
Боялся ее испугать и не был уверен в себе.
И даже не догадывался, что ведет себя именно так, как надо.
Любовь появилась на свете еще прежде членораздельной речи, с первых же шагов научилась выражать себя самыми верными способами и уже никогда не забывала их.
Как повелось исстари, без затей, Мартин и ухаживал за Руфью.
Поначалу он даже не подозревал, об этом. но потом догадался.
Прикосновенье руки к ее руке было куда красноречивее любых слов, а его сила потрясала воображение Руфи и влекла неотразимей всех напечатанных в книгах стихов и высказанной сливами страсти бессчетных поколений влюбленных.
На все, что он мог бы выговорить. она отозвалась бы наполовину, а вот касанье руки, самое мимолетное соприкосновенье взывало прямо к инстинкту.
Ее рассудок был молод, как она сама, а женские инстинкты стары, как род человеческий" и еще того старше.
Молоды они были в той далекой древности, когда молода была любовь, и оттого они мудрее условностей, убеждений и всего прочего, что появилось позднее.