Сила, прежде ненавистная, теперь притягивала.
Ощущение одиночества стало острей, накатила усталость.
Утомительно было сидеть в кренящейся лодке, вспомнилось, как Мартин излечил ее, когда у нее разболелась голова и какой на. нее снизошел божественный покой.
Сейчас он рядом, совсем рядом, и лодка будто клонит ее к нему.
И вдруг захотелось прислониться к Мартину, опереться, довериться, его силе; едва зародившееся желание это, не успела Руфь его осознать, завладело ею и заставило прислониться к Мартину.
Или это накренилась лодка?
Бог весть.
Руфь не знала этого, не поняла.
Знала только, что прислонилась к Мартину, и так хорошо ей стало, так умиротворенно и покойно.
Может, во всем виновата лодка – качнула ее к Мартину. Но Руфь не пыталась выпрямиться.
Она прислонялась к его плечу, – слегка, но все-таки прислонялась, и не отодвинулась, когда он чуть изменил позу, чтобы ей было удобней.
Это было безумство, но Руфь не желала себе признаться в безумстве.
Она уже не та, что прежде, теперь она – женщина, и по-женски жаждет к кому-то прильнуть, и, лишь едва-едва прислонись к плечу Мартина, жажду эту словно бы утолила.
И уже не чувствовала усталости.
А Мартин молчал.
Заговори он, чары рассеялись бы.
Но своей сдержанностью в любви он их длил.
Он был ошеломлен, голова кружилась.
Он не понимал, что происходит.
Это же чудо– уж не бредит ли он?
Он подавил безумное желание выпустить парус и румпель и сжать Руфь в объятиях.
Чутье подсказало: нет, это не годится, и он порадовался, что руки заняты, благо есть парус и румпель, и отогнал искушенье.
Но он уже не так осторожно приводил судно к ветру, бессовестно выплескивал ветер из паруса, лишь бы продлить путь к северному берегу.
На подходе к берегу придется маневрировать, и отрадная близость нарушится.
Искусно управляя парусом, он замедлил ход лодки, но так, что спорщики ничего не заметили, и мысленно простил все самые трудные в его жизни плавания, ведь они подарили ему такую дивную ночь, научив властвовать над морем, и лодкой, и ветром, и вот Руфь сидит подле него, и на плече он ощущает милую ему тяжесть.
Всходила луна, и, едва ее свет коснулся паруса и жемчужным сияньем озарил лодку, Руфь отстранилась от Мартина.
И в тот же миг почувствовала, что и он отстраняется.
Бессознательно оба постарались, чтобы те трое ничего не заметили.
Без слов оба ощутили всю сокровенность случившегося.
И Руфь сидела поодаль от него, щеки ее горели, теперь-то она осознала, что произошло.
Она виновата в чем-то таком, что хотела бы скрыть и от братьев, и от Одни.
Отчего же она так поступила?
Никогда еще она не делала ничего подобного, а ведь и прежде не раз лунными ночами каталась на лодке с молодыми людьми.
Никогда ей ничего такого не хотелось.
Ее охватил стыд, ошеломила загадочность пробуждающегося в ней женского начала.
Украдкой она глянула на Мартина– он был сейчас занят лодкой, менял курс– и готова была возненавидеть его, ведь это из-за него, она повела себя так постыдно, так нескромно.
Подумать только, из-за него!
Наверно, мама была права, они слишком часто видятся.
Никогда больше такого не случится, решила она, и видеться они впредь будут реже.
Несуразная мысль пришла ей в голову– при первой же встрече наедине объяснить, солгать, упомянуть мимоходом, будто перед тем, как взошла луна, ей чуть не стало дурно.
И сразу вспомнилось, как они отстранились друг от друга, едва появилась разоблачительница-луна, и Руфь поняла, он догадается, что она лжет.
А потом дни понеслись стремглав, и Руфь уже не узнавала себя в странной непонятной незнакомке, которая вытеснила ее прежнюю, – это новое, донельзя своенравное существо не желало разбираться в своих мыслях и чувствах, отказывалось заглянуть в будущее, подумать о себе и о том, куда же ее несет течением.
Захватывающая тайна лихорадила ее, то пугала, то чаровала, и неизменно приводила в недоумение.
Лишь одно она знала твердо, и это обеспечивало ей безопасность.
Она не позволит, чтобы Мартин заговорил о своей любви.
Лишь бы, не допустить признания, и все обойдется.
Через считанные дни он уйдет в море.
И даже если он заговорит, все обойдется.
Как может быть иначе, ведь она не любит его.
Разумеется, для него это будут мучительные полчаса, и полчаса неловкости для нее – ведь впервые ей сделают предложение.