При этой мысли она трепетала от радости.
Она настоящая женщина– есть мужчина, который вот-вот попросит ее руки.
То был немалый соблазн для ее женской сути.
Самая основа ее жизни, всего того, что делало Руфь Руфью, дрожала, как струна.
Мысль эта билась в мозгу, словно притянутый пламенем мотылек.
Дошло до того, что Руфь уже представляла, как Мартин делает ей предложение, сама подыскивала для него слова и тут же репетировала свой отказ, смягчала его добротой и призывала Мартина перенести это как подобает истинному благородному мужчине.
И ему необходимо отказаться от курения.
Непременно надо его убедить.
Но нет, нельзя допускать, чтобы он заговорил.
Его можно остановить, и это она обещала маме.
Ее обдало жаром, щеки горели, с сожалением рассталась она с картиной, которую так живо вообразила.
Первое предложение подождет более подходящего времени более приемлемого поклонника.
Глава 21
Наступил дивный осенний день, он дышал теплом и истомой, полон был чуткой тишины уходящего лета, день калифорнийского бабьего лета, когда солнце подернуто дымкой и от легких дуновений блуждающего ветерка даже не всколыхнется дремотный воздух.
Легчайшая лиловая мгла, не туман, но марево, сотканное из цветных паутинок, пряталось в укромных уголках меж холмами.
И на холмах клубом дыма лежал Сан-Франциско.
Разделяющий их залив матово отсвечивал, словно расплавленный металл, на нем замерли или неспешно дрейфовали с ленивым приливом парусники.
Далекая Тамальпайс, едва видная за серебристой дымкой, громадой вздымалась у Золотых ворот, под склоняющимся к западу солнцем пролив казался дорогой из тусклого золота.
А дальше, смутный, необъятный, раскинулся Тихий океан, и над ним, у горизонта, беспорядочно громоздились облака и двигались к суше предвестьем неистового дыхания зимы.
Лето доживало последние дни.
Но оно медлило, выцветало и меркло на холмах, все щедрее разливало багрянец по долинам, ткало себе дымчатый саван из угасающего могущества и насытившегося буйства и умирало в спокойном довольстве оттого, что прожило жизнь и жизнь эта была хороша.
Среди холмов, на любимом своем пригорке Мартин и Руфь сидели рядом, склонясь над книгой, и он читал вслух любовные сонеты женщины, которая любила Браунинга, как любили мало кого из мужчин.
Но не читалось им сегодня.
Слишком сильно было очарование этой бренной красоты.
Золотая летняя пора умирала как жила, прекрасная, нераскаянная, сладострастная, а воздух был густо настоян на памятных восторгах и довольстве.
И настой этот опьянял их обоих мечтами, истомой, размывал решимость и волю, и за смутной дымкой, за багряными туманами уже не различить было строгие лики нравственных устоев и здравого смысла.
Размягченного, растроганного Мартина опять и опять обдавало жаром.
Головы их были совсем рядом, и, стоило блуждающему ветерку шевельнуть ее волосы и они касались лица Мартина. страницы плыли у него перед глазами.
– По-моему, вы читаете и ни одно слово до вас не доходит, – сказала Руфь в какую-то минуту, когда он сбился и перепутал строчки.
Мартин посмотрел на нее горящим взглядом, смутился было и вдруг выпалил:
– По-моему, и до вас тоже не доходит.
О чем был последний сонет?
– Не знаю, – честно, со смехом призналась она. – Уже забыла.
Давайте не будем больше читать.
День так хорош.
– Не скоро мы опять приедем сюда, – печально произнес Мартин. – Там, на горизонте, собирается шторм.
Книга выскользнула у него из рук на землю, и они забылись, и молча, дремотно смотрели на дремлющий залив, смотрели – и не видели.
Руфь искоса глянула на шею Мартина.
И не склонилась к нему, нет.
Ее повлекла какая-то сила ей неподвластная, сильнее земного тяготения, неодолимая, как судьба.
Лишь какой-нибудь дюйм разделял их – и вот уже не разделяет.
Плечо ее коснулось его плеча легко, точно мотылек цветка, и так же легко он ответил на ее прикосновенье.
Она почувствовала, как плечо его подалось к ней и весь он затрепетал.
Сейчас бы ей отодвинуться.
Но ничто уже не зависело от нее.
Она не владела своей волей – в сладостном безумии, что охватило ее, о воле, о самообладании уже не думалось.
Рука Мартина несмело потянулась, коснулась ее талии.
В мучительном восторге она ждала, прислушивалась к этому медленному движению.
Ждала, сама не зная чего – она тяжело дышала, губы горели, пересохли, сердце неистово колотилось, ее пронизывало лихорадочное предвкушенье.
Рука Мартина поднялась выше, он притянул Руфь к себе, притянул медленно, нежно.