– Я не хотела бы разбить ей сердце, – задумчиво сказала Руфь.
Он готов был заверить ее, что материнское сердце разбить не так-то легко, но сказал другое:
– А любовь превыше всего.
– Знаешь, Мартин, иногда ты меня пугаешь.
Вот и сейчас я думаю, какой ты теперь, какой был прежде, и мне страшно.
Ты должен быть со мной очень, очень добрым.
В конце концов, не забудь, я еще девчонка.
Я никогда еще не любила.
– Я тоже.
Оба мы – дети.
И нам выпало редкое счастье, мы оба полюбили впервые – и не кого-нибудь, а друг друга.
– Но этого не может быть! – горячо воскликнула Руфь и порывисто высвободилась из объятии Мартина. – С тобой этого не может быть.
Ты был матросом, а говорят, матросы… матросы…
Она осеклась, не договорила.
– Непременно заводят в каждом порту по жене? – подсказал Мартин. – Ты это хотела сказать?
– Да, – еле слышно ответила Руфь.
– Так ведь это не любовь, – убежденно сказал Мартин. – Я бывал во многих портах, а пока в первый раз не увидел тебя, понятия не имел о любви.
Ты знаешь, когда я в тот вечер простился и ушел, маня чуть не арестовали.
– Арестовали?
– Да.
Полицейский принял меня за пьяного. А я и вправду был пьян… от любви к тебе.
– Но ты сказал, что мы с тобой дети, а я сказала, с тобой этого не может быть, а потом мы отвлеклись.
– Я сказал, что до тебя никогда никого не любил, – ответил Мартин, – Ты моя первая любовь, самая первая.
– Но ведь ты был матросом, – возразила Руфь.
– А это вовсе не мешает мне полюбить тебя первую.
– Но у тебя были женщины… другие женщины…
И к величайшему изумлению Мартина Идена, она разразилась слезами, и потребовалось немало поцелуев и ласки, чтобы утихла эта буря.
И все время в памяти Мартина вертелось киплинговское «И знатная леди, и Джуди О'Грэди по сути схожи они».
Так оно и есть, решил он теперь, хотя романы, которые он прочел, и уверили его было в другом.
По романам он представлял себе, что в хорошем обществе девушка удостаивает мужчину вниманием только после того, как он, по всем правилам, попросит ее руки.
В его-то прежнем окружении никого особенно не смущало, если юноши и девушки добивались близости, покоряли друг друга поцелуями и ласками, но чтобы так же себя вели особы в хорошем обществе, этого он вообразить не мог.
И однако романы ошибались.
Вот оно, доказательство.
Те же прикосновенья и ласки, без слов, что действуют на девушек из рабочего класса, действуют и на девушек из верхов.
Все они из плоти и крови, все по сути схожи; вспомнись ему прочитанный Спенсер, он бы и раньше сообразил.
Он держал Руфь в объятиях, успокаивал ее, а сам радовался, что и знатная леди, и Джуди О'Грэди, в сущности, так схожи.
Эта простая истина приближала к нему Руфь, делала ее досягаемой.
Ее милое тело из той же плоти, что и у всех, и у него самого.
Нет преграды их браку.
Лишь принадлежность к разным классам разделяет их, а это различие чисто внешнее.
Его можно и преодолеть.
Мартин как-то читал о рабе, который возвысился и стал императором Рима.
А раз так, может и он возвыситься до Руфи.
При всей ее чистоте и святости, образованности и неземной красоте души, она по самой природе своей просто женщина, такая же, как Лиззи Конноли и все прочие лиззи конноли.
Все, чего можно ждать от них, можно ждать и от нее.
Она способна любить и ненавидеть, пожалуй, даже закатить истерику; и, конечно же, способна ревновать, как ревнует сейчас, все тише всхлипывая напоследок в его объятиях.
– И потом, я старше тебя, – вдруг сказала она, открыв глаза и глядя на него снизу вверх, – на три года.
– Ну нет, ты еще ребенок, по пережитому опыту я старше тебя на сорок лет, – возразил он.
А на самом деле, если говорить о любви, оба они были дети, и как дети наивно и неумело проявляли свою любовь, и это несмотря на ее университетский диплом и звание бакалавра и несмотря на его знакомство с философией и суровый жизненный опыт.
–Лучезарный день угасал понемногу, а они сидели и разговаривали, как свойственно влюбленным, дивясь чуду любви и капризу судьбы, что их свела, твердо убежденные, что любят так, как до них никто никогда не любил.