Что за место?
Мартин покачал головой.
– Я не о той работе, я опять буду писать. – Лицо у Руфи вытянулось, и он поспешно продолжал:– Пойми меня правильно.
Теперь я уже не строю никаких воздушных замков.
Это трезвый, прозаический, деловой шаг.
Это лучше, чем опять идти в море, и денег я заработаю больше, чем можно заработать на любом месте в Окленде, не имея специальности.
Понимаешь, за каникулы, которые я себе устроил, мне многое стало ясно.
Я не надрывался до бесчувствия на тяжелой работе и не писал– во всяком случае, для печати.
Была только любовь к тебе, да еще я много думал.
И кое-что прочел, но это тоже значило думать, читал я главным образом журналы.
Я размышлял о себе, о мире, о своем месте в мире, о своих возможностях, о том, сумею ли завоевать положение, достойное тебя.
А кроме того, я читал
«Философию стиля» Спенсера и понял многое, что прямо касается меня – вернее, моих сочинений и, в сущности, почти всех сочинений, которые каждый месяц появляются в журналах.
А все вместе– мои мысли, и чтение, и любовь– привело вот к чему: я намерен заделаться литературным поденщиком.
Я оставлю пока что шедевры и займусь шутками, злободневными газетными заметками, сенсационными сообщениями, стихотворными фельетонами, юмористическими стишками– всей этой чепухой, на которую, видно, самый большой спрос.
Кроме того, существуют специальные агентства, они снабжают газеты материалами и рассказами и всякой мелочью для воскресных приложений.
Я могу наловчиться и поставлять им то, что им требуется, и зарабатывать на этом не меньше хорошего жалованья.
Иные литераторы, такие, знаешь, свободные художники получают четыреста долларов в месяц, если не пятьсот.
Я вовсе не жажду уподобиться этой братии, но я буду зарабатывать вполне достаточно и у меня будет еще вдоволь времени для себя, а ни на какой службе это было бы невозможно.
Конечно, у меня будет время для занятий и для настоящей работы.
В промежутках между ремесленными поделками я буду пробовать себя в серьезной литературе, буду заниматься ,и готовиться к серьезному литературному труду.
Мне и самому удивительно, какой я уже прошел путь!
Поначалу, когда я пробовал писать, мне писать было не о чем, разве что о каких-то пустячных случаях из моей жизни, и я не умел их толком понять и оценить.
Ведь мыслей у меня не было… В самом деле не было.
Слов для мыслей и то не было.
Пережил я немало, но все это оставалось множеством лишенных смысла картинок.
А потом я стал набираться знаний и новых для меня слов, и пережитое оказалось уже не просто множеством картин.
Все по-прежнему было ярко и зримо, но я еще и научился понимать то, что вижу.
Вот тогда я и начал писать по-настоящему,
«Приключение»,
«Радость»,
«Выпивка»,
«Вино жизни»,
«Толчея», любовный цикл и
«Голоса моря»– это настоящее.
Я напишу и еще такое и лучше, но писать буду в свободное время.
Теперь я больше, не витаю в облаках.
Сперва поденщина и заработок, а уж потом шедевры.
Я написал вчера вечером полдюжины шуточек для юмористических еженедельников, просто чтобы показать тебе, а когда собрался спать, мне вдруг вздумалось на пробу написать триолет, тоже шуточный, и за час я их сочинил четыре.
Оплачивают их, должно быть, по доллару за штуку.
Четыре доллара за то, что пришло в голову перед сном.
Этому, конечно, грош цена, работенка скучная и дрянная, но не скучней и не дрянней, чем корпеть над бухгалтерскими книгами за шестьдесят долларов в месяц– до самой смерти складывать колонки бессмысленных цифр.
И потом, эта писанина все же как-то связана с литературой и оставляет мне время писать настоящее.
– Но что пользы писать настоящее, эти твои шедевры? – требовательно спросила Руфь. – Ты ведь не можешь их продать.
– Ну нет, могу, – начал Мартин, но Руфь его перебила:
– Вот ты назвал все эти вещи, ты считаешь их хорошими, но ведь ни одну не напечатали.
Нельзя нам пожениться и жить на шедевры, которые не продаются.
– Тогда мы поженимся и станем жить на триолеты, они-то будут продаваться, – храбро заверил он, обнял любимую и притянул к себе, однако Руфь осталась холодна.
– Вот послушай, – с напускной веселостью продолжал Мартин. – Не искусство, зато доллар.
Отлучился я кстати, А ко мне между тем Заявился приятель, Думал денег занять он – И напрасно совсем: Он явился некстати И отбыл ни с чем.1