Веселенький ритм этих стишков никак не вязался с унынием, которое проступило на лице Мартина, когда он кончил.
Вызвать улыбку у Руфи ему не удалось.
Она смотрела на него серьезно, с тревогой. 1 Перевод стихов здесь и далее Н. Галь.
– Может быть, это и доллар, – сказала она, – но это доллар шута, плата клоуну в цирке.
Неужели ты не понимаешь, Мартин, для тебя это унизительно.
Я хочу, чтобы человек, которого я люблю и уважаю, занимался чем-то более достойным и утонченным, чем сочинение шуточек и жалких виршей.
– Ты хочешь, чтобы он походил… допустим, на мистера Батлера? – подсказал Мартин.
– Я знаю, что ты не любишь мистера Батлера…
– Мистер Батлер человек как человек, – прервал Мартин. – Мне только не нравится, что у него несварение желудка.
Но хоть убей, не вижу разницы, сочинять ли шуточки и забавные стишки, или печатать на машинке, писать под диктовку и вести конторские книги.
Все это средства, не цель.
По-твоему, я должен начать со счетовода, чтобы потом стать преуспевающим адвокатом или коммерсантом.
Я же хочу начать с литературной поденщины, а затем стать настоящим писателем.
– Разница есть, – настаивала Руфь.
– Какая же?
– Так ведь твои хорошие работы, те, которые ты сам считаешь хорошими, ты не можешь продать.
Ты пытался, сам знаешь, но редакторы их не покупают.
– Руфь, милая, дай мне время, – взмолился он. – Ремесленная работа– это же ненадолго, я не отношусь к ней серьезно.
Дай мне два года.
За это время я добьюсь успеха, и редакторы будут рады купить мои настоящие работы.
Я знаю, что говорю, я верю в себя.
Я знаю, на что способен, знаю теперь и что такое литература, знаю, какую труху поставляют изо дня в день бездарные щелкоперы, – и знаю, что через два года выйду на прямую дорогу к успеху.
А дельцом мне не стать, коммерсант из меня никакой.
Не по душе мне это.
По-моему, все это– скучное, тупое, мелочное торгашество, путаница и обман.
Да что говорить, не гожусь я для этого.
Дальше конторщика я не продвинусь, а конторщик получает гроши, какое тогда у нас с тобой может быть счастье?
Я хочу, чтобы у тебя было все самое лучшее на свете, и откажусь от этого только во имя чего-то, что будет еще лучше.
И я непременно добьюсь этого, добьюсь всего самого лучшего.
Рядом с доходом преуспевающего писателя деньги мистера Батлера – просто мелочь.
Нашумевшая книга приносит от пятидесяти до ста тысяч долларов, – иногда больше, иногда меньше, но, как правило, примерно столько.
Руфь молчала, она была явно разочарована.
– Ну как? – спросил Мартин.
– Я надеялась и рассчитывала на другое.
Я думала и продолжаю думать, что тебе лучше всего изучить стенографию– на машинке ты печатать умеешь– и пойти служить в контору к папе.
Ты очень способный, и я уверена, из тебя выйдет превосходный адвокат.
Глава 23
Оттого что Руфь не верила в него как в писателя, она ничего не утратила в его глазах.
За эти каникулы– короткую передышку, которую он себе позволил, Мартин немало часов разбирался в своих мыслях и чувствах и потому многое узнал о себе.
Он понял, что красота ему милее славы, а славы он ищет главным образом из-за Руфи.
Именно ради нее жаждет он славы.
Он хочет стать знаменитостью, «преуспеть», как он это назвал, – чтобы любимая могла им гордиться, сочла его достойным себя.
Сам же он страстно любил красоту, и радость, которую получал, служа ей, была ему достаточной платой.
А еще, превыше красоты, он любил Руфь.
Нет на Свете ничего прекраснее любви, думал он.
Любовь– это она совершила в нем переворот, неотесанного матроса пристрастила к книгам, сделала его художником, и оттого для Мартина она была прекрасней и выше учения, прекрасней и выше занятий искусством.
Он уже заметил, что мыслит глубже и шире, чем Руфь, чем Норман с Артуром и их отец.
Несмотря на все преимущества университетского образования, вопреки ее званию бакалавра искусств он превзошел ее в силе интеллекта, и умственный багаж, который он накопил примерно за год самоучкой, позволил ему теперь так глубоко разбираться в мире, в искусстве и в жизни, как Руфь и мечтать не могла.
Все это Мартин понимал, но это никак не мешало ни его любви к Руфи, ни ее любви к нему.
Слишком прекрасна, слишком благородна любовь, слишком он ей верен, чтобы запятнать свое чувство, осуждая за что-то любимую.