– Мне понравилась увертюра, – ответил он. – Это было великолепно.
– Да, конечно, но сама опера?
– Тоже великолепно, я имею в виду оркестр, хотя я получил бы куда больше удовольствия, если бы эти марионетки молчали или вовсе ушли со сцены.
Руфь была ошеломлена.
– Надеюсь, ты не о Тетралани и не о Барильо? – недоверчиво переспросила она.
– Обо всех о них, – обо всей этой компании.
– Но ведь они великие артисты, – возразила РУФЬ.
– Ну и что? Своими ужимками и кривляньем они только мешали слушать музыку.
– Но неужели тебе не понравился голос Барильо?
Говорят, он первый после Карузо.
– Конечно, понравился, а Тетралани и того больше.
Голос у нее прекраснейший, по крайней мере так мне кажется.
– Но, тогда, тогда…– Руфи не хватало слов. – Я тебя не понимаю.
Сам восхищаешься их голосами, а говоришь, будто они мешали слушать музыку.
– Вот именно.
Я бы многое отдал, чтобы послушать их в концерте, и еще того больше отдал, лишь бы не слышать их, когда звучит оркестр.
Боюсь, я безнадежный реалист.
Замечательные певцы отнюдь не всегда замечательные актеры.
Когда ангельский голос Барильо поет любовную арию, а другой ангельский голос– голос Тетралани– ему отвечает, да еще в сопровождении свободно льющейся блистательной и красочной музыки– это упоительно, поистине упоительно.
Я не просто соглашаюсь с этим.
Я это утверждаю.
Но только посмотришь на них, и все пропало– Тетралани ростом метр три четверти без туфель, весом сто девяносто фунтов, а Барильо едва метр шестьдесят, черты заплыли жиром, грудная клетка точно у коренастого кузнеца-коротышки, и оба принимают театральные позы, и прижимают руки к груди или машут ими, как помешанные в сумасшедшем доме; и все это должно означать любовное объяснение хрупкой красавицы принцессы и мечтательного красавца принца– нет, не верю я этому, и все тут.
Чепуха это! Нелепость! Неправда!
Вот и все.
Это неправда.
Не уверяй меня, будто хоть одна душа в целом свете вот так объясняется в любви.
Да если бы я посмел вот так объясниться тебе в любви, ты бы дала мне пощечину.
– Но ты понимаешь, – возразила Руфь. – Каждое, искусство по-своему ограниченно. (Она торопливо вспоминала слышанную в университете лекцию об условности искусства.) В живописи у холста только два измерения, но мастерство художника позволяет ему создать на полотне иллюзию трех измерений, и ты принимаешь эту иллюзию.
То же самое и в литературе– писатель должен быть всемогущ..
Ты ведь согласишься с правом писателя раскрывать тайные мысли героини, хотя прекрасно знаешь, что героиня думала обо всем этом наедине с собой, и ни автор, ни кто другой не могли подслушать се мысли.
Так же и в театре, в скульптуре, в опере, во всех видах искусства.
Какие-то противоречия неизбежны, их надо принимать.
– Ну да, понимаю, – ответил Мартин. – В каждом искусстве свои условности. (Руфь удивилась, что он так к месту употребил это слово.
Можно было подумать, будто и он окончил университет, а не нахватался случайных знаний из книг, взятых наудачу в библиотеке.) Но даже условности должны быть правдивы.
Деревья, нарисованные на картоне и поставленные по обе стороны сцены, мы принимаем за лес.
Это достаточно правдивая условность.
Но, с другой стороны, морской пейзаж мы не примем за лес.
Не сможем принять.
Это насилие над нашими чувствами.
Так и ты не можешь, вернее, не должна была принять это неистовство, и кривлянье, и мучительные корчи двух помешанных за убедительное изображение любви.
– Но не думаешь же ты, что разбираешься в музыке лучше всех авторитетных ценителей? – возразила Руфь.
– Нет-нет, у меня и в мыслях этого не было.
Просто я вправе иметь собственное мнение.
Я старался тебе объяснить, почему слоновья резвость госпожи Тетралани мешает мне насладиться оркестром.
Ценители музыки во всем мире, может быть, и правы.
Но я сам по себе и не желаю подчинять свой вкус единодушному мнению всех на свете ценителей.
Если мне что-то не нравится, значит, не нравится, и все тут; так с какой стати, спрашивается, я стану делать вид, будто мне это нравится, только потому, что большинству моих соплеменников это нравится или они воображают, что нравится.
Не могу я что-то любить или не любить по велению моды.
– Но, видишь ли, музыка требует подготовки, – не соглашалась Руфь, – а опера тем более.
И может быть…