Счет бакалейщика, догадался Мартин, на барабане катка летают счета, не манжеты.
Хитроумная догадка мелькнула у него.
Он бросит счета на пол, и тогда не надо платить.
Придумано – сделано. Он злорадно комкает манжеты, кидает на чудовищно грязный пол.
Груда все растет и растет, каждый счет повторяется тысячекратно, а вот счет на два пятьдесят– его долг Марии– встретился только раз.
Значит, Мария не стребует с него платы, и он великодушно решил, что только ей и заплатит; и среди груды на полу принялся искать ее счет.
Он отчаянно искал сотни лет, и вдруг появился толстый голландец, управляющий гостиницей.
Лицо его пылало гневом, и зычно, так, что разнеслось по вселенной, он заорал:
«Я вычту стоимость манжет из твоего жалованья!»
А манжет высилась уже не груда– гора, и Мартин понял: чтобы расплатиться, он обречен работать здесь тысячу лет.
Что ж, только и оставалось прикончить управляющего и сжечь прачечную.
Но здоровущий голландец опередил его– схватил за шиворот и принялся дергать, как марионетку, вверх-вниз.
Поволок над гладильными досками, над плитами и катками в прачечную, над прессом для отжимки белья, над стиральной машиной.
Мартин все двигался вверх-вниз, у него застучали зубы, разболелась голова и он только диву давался, откуда у голландца такая сила.
И опять он очутился перед катком, теперь он принимал манжеты, которые с другой стороны подкладывал редактор какого-то журнала.
Каждая манжета была чеком, в лихорадочном ожиданье Мартин проглядывал их, но бланки не были заполнены.
Миллион лет стоял Мартин и принимал чистые бланки и ни одного не упускал, боялся прозевать заполненный.
И наконец такой нашелся.
Трясущимися руками Мартин поднес его к свету.
На пять долларов.
«Ха-ха-ха!»– засмеялся редактор по ту сторону катка.
«Что ж, тогда я тебя убью», – сказал Мартин.
Вышел в прачечную за топором и видит, Джо крахмалит рукописи.
Мартин попытался остановить его, замахнулся топором.
Но топор повис в воздухе, а Мартин вновь оказался в гладильне, и вокруг бушевала метель.
Нет, это не снег валил, а чеки на крупные суммы, каждый не меньше чем на тысячу долларов.
Мартин принялся их подбирать, и разбирал, и складывал в пачки по сто штук, и каждую пачку надежно перевязывал.
Поднял он глаза от этой работы и видит: стоит перед ним Джо и жонглирует утюгами, крахмальными сорочками и рукописями.
И то и дело берет и подкидывает еще и пачку чеков, и все это пролетает сквозь крышу, описывает громадный круг и скрывается из виду.
Мартин кинулся на Джо, но тот схватил топор и пустил его по летящему кругу.
Потом оторвал Мартина от пола и швырнул туда же.
Мартин пролетел сквозь крышу, хватаясь за рукописи, и. когда опустился, у него была их целая охапка.
Но не успел опуститься, как опять его подкинуло, и второй раз, и третий, и снова, без числа, кругами вверх и вниз.
А где-то вдалеке детский тоненький голосок напевал:
«Закружи меня в вальсе, мой Билли, все кругом, и кругом, и кругом».
Он схватил топор посреди Млечного Пути из чеков, крахмальных сорочек и рукописей и собрался, как только окажется на земле, убить Джо.
Но на землю он не вернулся.
Вместо этого в два часа ночи Мария услышала через тонкую перегородку его стоны, вошла к нему в комнату и принялась согревать его горячими утюгами и прикладывать влажные тряпки к измученным болью глазам.
Глава 26
Утром Мартин Иден не пошел искать работу.
Было уже за полдень, когда он опамятовался и обвел взглядом комнату, глаза все еще болели.
Восьмилетняя Мэри, одна из семейства Сильва, которая несла подле него вахту, увидела, что он очнулся, и пронзительно закричала.
Из кухни поспешно вошла Мария.
Приложила натруженную руку к горячему лбу Мартина, пощупала пульс.
– Ты поесть будешь? – спросила она.
Мартин помотал головой.
Что-что, а есть ему вовсе не хотелось, даже странно, неужели он – когда-нибудь бывал голоден.
– Я болен, Мария. – слабым голосом сказал он. – Что это со мной?
Не знаешь?
– Грипп, – ответила она. – Через два, через три дня проходит.