Сейчас лучше не ешь.
После много можно есть, завтра можно.
Мартин не привык болеть и, когда Мария с дочкой вышли, попробовал встать и одеться.
Огромным усилием воли– голова кружилась, а глаза так болели, что трудно было держать их открытыми, – он ухитрился подняться с кровати, но тут же в изнеможении повалился на стол.
Полчаса спустя он ухитрился опять лечь в постель, и только и мог, что лежать, не открывая глаз, прислушиваться к болям и слабости.
Несколько раз входила Мария, сменяла холодный компресс на голове.
Но больше ничем не тревожила, у нее хватало мудрости не донимать его болтовней.
И он, благодарный, бормотал про себя:
– Будет тебе молочное ранчо, Мария, будет, будет.
Потом вспомнился уже отошедший в далекое прошлое вчерашний день.
Казалось, с тех пор как он получил письмо из «Трансконтинентального», прошла целая жизнь, целая жизнь прошла с тех пор, как он покончил со всем прежним и начал новую страницу.
Он из кожи вон лез и вот лежит поверженный.
Не замори он себя голодом, ему бы никакой грипп нипочем.
Он ослабел, и у него не хватило сил перебороть микроб болезни, который проник в его кровь.
И вот что получилось.
– Что толку написать целую библиотеку и умереть? – спросил он вслух. – Меня это не устраивает.
Хватит с меня литературы.
Я – за бухгалтерию, за конторские книги, и за ежемесячное жалованье, и за скромный домик для нас с Руфью.
Два дня спустя, съев яйцо с двумя гренками и выпив чашку чаю, он спросил, какие ему пришли письма, но оказалось, читать он еще не может – слишком болят глаза.
– Прочти мне, Мария, – попросил он. – Большие длинные конверты не надо.
Кидай их под стол.
Прочти мне маленькие письма.
– Не знаю читать, – был ответ. – Тереза знает, она ходит в школа.
Итак, Тереза Сильва, девяти лет от роду, вскрыла письма и принялась читать их Мартину.
Он рассеянно слушал длиннейшее требование от агентства проката оплатить пользование машинкой, а сам ломал голову над тем, как найти работу.
И вдруг не поверил своим ушам, прислушался.
– «Мы предлагаем вам сорок долларов за право серийного выпуска Вашей повести, – медленно по складам читала Тереза, – при условии, что вы согласитесь с предложенными поправками».
– Какой это журнал? – крикнул Мартин. – Дай-ка сюда.
Он мог читать и уже не чувствовал боли.
Сорок долларов предлагала «Белая мышь», рассказ назывался «Водоворот», тоже один из ранних «страшных рассказов» прочел письмо от начала до конца, еще раз и еще.
Редактор прямо писал, что с идеей повести он, Мартин, не справился, но сама идея оригинальна и ради нее они и покупают повесть.
Если он разрешает сократить ее на треть, они по получении ответа вышлют ему сорок долларов.
Мартин попросил перо и чернила и написал редактору, что тот, если угодно, может сократить хоть на три трети и пускай сразу шлет сорок долларов.
Тереза отнесла письмо в почтовый ящик, а Мартин лег и задумался.
Значит, это все же не враки.
«Белая мышь» платит по одобрении.
В «Водовороте» три тысячи слов.
Отнять треть, получается две тысячи.
При сорока долларах получается два цента за слово.
Платят по одобрении и но два цента за слово – газеты писали правду.
А он-то думал, «Белая мышь» третьесортный журнальчик!
Выходит, он не разбирается в журналах.
Он воображал, будто «Трансконтинентальный» первоклассный журнал, а он платит цент за десять слов.
«Белую мышь» он ни во что не ставил, а она платит в двадцать раз больше «Трансконтинентального», и платит по одобрении.
Что ж, одно ясно: когда он выздоровеет, он не пойдет искать работу.
У него в голове полно рассказов ничуть не хуже «Водоворота», и при сорока долларах за штуку можно заработать куда больше, чем на любом месте при любой должности.
Он уже подумал, что битва проиграна, а она выиграна.
Правота избранного пути доказана.
Дальше все ясно.
«Белая мышь» – только начало, теперь он будет завоевывать журнал за журналом.