Чем-то затхлым, тошнотворным.
Мартин потянул носом воздух.
– Ничего не чувствую, разве что застоявшийся табачный дым, – – сказал он.
– Вот-вот.
Это ужас.
Почему ты так много куришь, Мартин?
– Не знаю, пожалуй, больше обычного курю, когда мне одиноко.
А потом, знаешь, это такая давняя привычка.
Я приучился к куреву еще мальчишкой.
– По-моему, довольно гадкая привычка, – упрекнула Руфь.
– Можно задохнуться, прямо как в аду.
– Это табак виноват.
Мне по карману только самый дешевый.
Но вот погоди, придет чек на сорок долларов.
Тогда стану курить такой, что и ангелам покажется вроде ладана.
Но ведь правда неплохо, две одобренных рукописи за три дня?
Эти сорок пять долларов покроют почти все мои долги.
– Сорок пять долларов за два года работы? – усомнилась Руфь.
– Нет, меньше чем за неделю работы.
Передай мне, пожалуйста, книгу с того края стола, конторскую книгу в серой обложке. – Мартин раскрыл книгу и стал быстро листать. – Да, верно.
«Колокольный звон» за четыре дня, «Водоворот» за два дня.
Выходит сорок пять долларов за неделю работы, сто восемьдесят долларов в месяц.
Такого жалованья мне нигде не получить.
А я ведь только начинаю.
Я хочу, чтобы у тебя столько всего было, на это и тысячи долларов в месяц не слишком много.
А пятьсот долларов жалованья и вовсе мало.
Эти сорок пять долларов только пар-. вый шаг.
То ли будет, когда возьмусь за дело всерьез.
Вот тогда увидишь, поддам тогда пару.
Руфь не поняла моряцкого оборота и опять заговорила о курении.
– У тебя и так слишком надымлено, и дело не в сорте табака.
Неприятен не сорт табака, неприятно, что ты куришь.
Ты дымоход, действующий вулкан, ходячая дымовая труба, это ужасно, Мартин, милый, ты сам знаешь.
Она наклонилась к нему, посмотрела умоляюще, и глядя на ее нежное лицо, в чистые ясные глаза, он вдруг, как бывало, ощутил, что недостоин ее.
– Мне так хочется, чтобы ты больше не курил, – прошептала она. – Ну пожалуйста… ради меня.
– Ладно, брошу, – воскликнул Мартин. – Любимая моя, я сделаю все, что ни попросишь, ты же знаешь.
Огромное искушение вдруг овладело Руфью.
Мгновенно открылось ей, как может он быть широк, уступчив, и поверилось: попроси она, и он бросит писать, лишь бы исполнить ее волю.
Слова уже готовы были сорваться с ее губ.
Но она их не произнесла.
Ей не хватило храбрости, она не посмела.
Вместо этого она потянулась ему навстречу и в его объятиях прошептала:
– На самом деле это ведь не ради меня, Мартин, но ради тебя самого.
Я уверена, тебе вредно курить, и потом, что хорошего быть рабом чего-то, тем более рабом наркотика.
– Я всегда буду твоим рабом, – с улыбкой сказал Мартин.
– В таком случае я начинаю повелевать.
Она бросила на него лукавый взгляд, хотя в глубине души жалела уже, что не высказала самое главное свое пожелание.
– Монаршье слово для меня закон.
– Что ж, тогда вот мое первое пожелание: памятуй о бритье ежедневном.
Посмотри, ты оцарапал мне щеку.