Дочь одной богатой женщины из Гонолулу, чуть ли не миллионерши.
Ну, и эта девушка наконец меня вызволила.
Понимаешь, ее мать давала деньги тому поселку, и девушка не боялась, что ее за меня накажут.
Только сперва взяла с меня клятву, что я вовек не выдам их убежище, и я не выдал.
Никогда и никому и словом не обмолвился, тебе первой говорю.
У девушки были только самые начальные признаки проказы.
Немного скрючены пальцы правой руки да пятнышко у локтя.
И все.
Сейчас ее, наверно, уже нет в живых.
– Неужели ты не боялся?
И как, наверное, рад был, что выбрался, не заразился этой ужасной болезнью?
– Ну, поначалу я малость трусил, – признался Мартин, – а потом привык.
Да еще очень жалел ту несчастную девушку.
И оттого забывал о страхе.
Так она была хороша, и душа прекрасная, и наружность, болезнь едва-едва коснулась ее, и все же она была обречена оставаться там и жить, как живут дикари, и медленно гнить заживо.
Проказа куда ужаснее, чем можно себе представить.
– Бедняжка, – тихонько прошептала Руфь. – Удивительно, что она тебя отпустила.
– Почему же удивительно? – не понял Мартин.
– Ведь она, должно быть, любила тебя, – все так же негромко сказала Руфь. – Скажи откровенно, любила?
За время работы в прачечной и долгого затворничества загар Мартина слинял, а от голода и болезни он побледнел еще больше, но сейчас по бледному лицу медленно разлилась краска.
Он открыл было рот, но Руфь не дала ему заговорить.
– Неважно, не трудись отвечать. Это совершенно лишнее, – со смехом сказала она.
Но в ее смехе Мартину послышался металл, а глаза блеснули холодно.
И ему вдруг вспомнился штормовой ветер, что налетел однажды на севере Тихого океана.
Перед глазами возникла та ночь, ясное небо, полнолуние, и в лунном свете холодно блестят могучие валы.
Потом он увидел ту девушку из убежища прокаженных и вспомнил: да, она полюбила его и оттого дала ему уйти.
– Она была благородна, – сказал он просто. – Она спасла мне жизнь.
Ничего больше не было сказано, но Мартин услыхал приглушенный, без слез всхлип Руфи, она отвернулась, долго смотрела в окно.
А когда вновь обернулась к нему, лицо было уже спокойное, и в глазах не было холодного отблеска бури.
– Я такая глупая, – грустно сказала она. – Но я ничего не могу с собой поделать.
Я так люблю тебя, Мартин, очень люблю, очень.
Со временем я стану терпимей; а пока просто не могу иначе, я ревную к призракам прошлого, ведь твое прошлое полно призраков.
Он хотел было возразить, она ему не позволила. – Да, это так, по-другому быть не может.
И вон бедняга Артур машет мне, пора ехать.
Он устал ждать.
А теперь до свиданья, милый.
– В аптеках есть какое-то снадобье, которое помогает бросить курить, – прибавила Руфь уже от двери. – Я пришлю тебе.
Дверь закрылась и тотчас отворилась опять.
– Люблю, люблю, – прошептала Руфь и на этот раз действительно ушла.
Мария, глядя на Руфь с благоговением, что не помешало ей заметить и качество материи на платье и его крой (невиданный в этом квартале крой необычайной красоты), проводила гостью до экипажа.
Толпа разочарованных мальчишек глядела вслед экипажу, пока он не скрылся из виду, и тогда все уставились на Марию, которая вдруг стала самой выдающейся личностью на всей улице.
Но один из ее же отпрысков положил конец торжеству матери – объявил, что важные господа приезжали не к ней, а к постояльцу.
И мимолетная слава Марии угасла, зато Мартин стал замечать, что окрестные жители – все народ скромный – взирают на него почтительна.
Что до Марии, ее уважение к Мартину возросло невероятно, а будь свидетелем приезда господ в экипаже португалец-бакалейщик, он наверняка открыл бы Мартину кредит еще на три доллара восемьдесят пять центов.
Глава 27
Мартину засияло солнце удачи.
Назавтра после приезда Руфи он получил чек на три доллара из нью-йоркского бульварного еженедельника в уплату за три своих триолета.
Еще через два дня некая чикагская газета приняла его «Охотников за сокровищами» и пообещала по напечатании заплатить десять долларов.
Цена невелика, но то были первые написанные им страницы, самая первая попытка высказать свою мысль на бумаге.
И ко всему на той же неделе приключенческая повесть для мальчиков, его второй опыт, была принята ежемесячником для юношества под названием «Юность и время».