– Совершенно верно, – профессор кивнул.
– И по-моему, – продолжал Мартин, – в свою очередь, разобраться в земледелии невозможно, если не изучил сперва материю и основной закон жизни.
Как можно понять законы и устои, верования и обычаи, не понимая не просто природу тех, кто их создал, но природу материи, из которой созданы сами люди?
Разве литература менее связана с жизнью общества, чем архитектура и скульптура Египта?
Разве найдется во вселенной хоть что-то, не подвластное закону эволюции? Да, конечно, существует тщательно разработанная теория эволюции различных искусств, но мне кажется, она слишком механистична.
Человека она оставляет без внимания.
Эволюция инструмента, лиры, музыки, песни, танца – все прекрасно разработано, ну а как же эволюция самого человека, развитие важнейших внутренних его органов, что были в нем прежде, чем он сработал первый инструмент или пробормотал первую свою песнь?
Вот чего нет в ваших рассуждениях и вот что я называю биологией.
Это биология в самом широком понимании.
Я знаю, я говорю бессвязно, но я стараюсь растолковать свою мысль.
Она пришла мне в голову, пока я вас слушал, и я не успел отточить формулировки.
Вы сами говорили о слабости человека, которая мешает ему всесторонне осмыслить происходящее.
И сами же – так мне кажется – оставляете в стороне роль биологии, самое материю, то важнейшее, из чего сотканы все искусства, основу и нить всех человеческих деяний и свершений.
К изумлению Руфи, Мартин не был тотчас же разбит наголову, и, услышав, как отвечает профессор, она подумала, что тот просто снисходит к молодости собеседника.
Долгую минуту профессор Колдуэл молчал и теребил цепочку часов.
– Знаете, однажды мне уже пришлось выслушать точно такую же критику, – сказал он наконец. – То был человек величайшего ума, ученый и эволюционист Джозеф Леконт.
Но его уже нет в живых, и я надеялся, что больше никто не заметит мою ахиллесову пяту, но вот являетесь вы и обличаете меня.
Впрочем, если говорить серьезно, признаюсь откровенно, в вашей точке зрения есть доля правды… и немалая.
Я слишком погружен в гуманитарные науки, отстал от сегодняшнего естествознания и могу лишь сожалеть о недостатках моего образования и о вялости характера, которая мешает мне наверстать упущенное.
Верите ли, я никогда не переступал порога физической или химической лаборатории.
Да-да, представьте.
Леконт был прав, и вы тоже правы, мистер Иден, во всяком случае, до известной степени. Затрудняюсь в точности определить насколько.
Под каким-то предлогом Руфь увела Мартина и уже в сторонке зашептала:
– Напрасно ты взял в плен профессора Колдуэла.
Наверно, и другие хотели бы с ним побеседовать.
– Виноват, – сокрушенно сказал Мартин. – Но мне удалось расшевелить его, и он оказался так интересен, я забыл обо всем на свете.
Знаешь, это такой блестящий ум, такой интеллектуал, первый раз я с таким разговаривал.
И вот еще что.
Раньше я думал каждый, кто учился в университете или занимает высокое положение в обществе, непременно блестяще умен, – вот как этот Колдуэл.
– Он – исключение, – ответила Руфь.
– Похоже на то.
А теперь с кем ты хочешь, чтобы я поговорил?.. Вот что, сведи меня с этим банковским кассиром.
Мартин беседовал с кассиром пятнадцать минут, и Руфь была очень довольна, возлюбленный вел себя безупречно.
Глаза его ни разу не сверкнули, щеки не вспыхнули, а его спокойствие и уравновешенность при разговоре поразили Руфь.
Но уважение Мартина ко всему племени банковских кассиров резко упало, и остаток вечера он не мог избавиться от впечатления, что банковский кассир и болтун – синонимы.
Офицер оказался добрым малым – простодушный, здоровый и здравомыслящий, он был вполне доволен местом в жизни, которое досталось ему по праву рождения и удачи.
Когда выяснилось, что тот два года проучился в университете, Мартину осталось только недоумевать, как он ухитрился растерять все свои познания.
Но все равно этот молодой человек понравился Мартину больше сыплющего банальностями банковского кассира.
– Бог с ними, с банальностями. – сказал он потом Руфи, – всего ужасней другое, слышать не могу, до чего напыщенно, чопорно и самодовольно, до чего свысока и тягуче он все это изрекает.
Да за то время, пока он сообщал мне, что Объединенная рабочая партия слилась с демократами, я успел бы ему изложить всю историю Реформации.
Ты знаешь, он передергивает в разговорах, как профессиональный игрок в картах.
Я как-нибудь покажу тебе, что я имею в виду.
– Жаль, что он тебе не понравился, – ответила Руфь. – Он любимец мистера Батлера.
Мистер Батлер говорит, он надежен и честен, называет его Скала, Петр{1}, говорит, на таких держатся банки.
– Не сомневаюсь – по тому немногому, что видел, и уж совсем немногому, что от него слышал. Но вот почтения к банкам у меня поубавилось.
Ты не против, что я говорю так откровенно, Руфь, милая?
– Нет-нет, это необычайно интересно.
– Я ведь только варвар, получающий первые впечатления от цивилизации, – чистосердечно признался Мартин. – Для цивилизованного человека подобные впечатления уж наверно новы и занимательны.
– А что ты скажешь о моих кузинах? – осведомилась Руфь. {1} Петр – скала, камень (от греч.). 218
– Они мне понравились больше других женщин.