Веселости в них хоть отбавляй, а зазнайства и притворства самая малость.
– Значит, другие женщины тебе все-таки понравились?
Мартин покачал головой.
– Эта дама-благотворительница просто попугай от социологии.
Голову даю на отсечение, если кинуть ее среди звезд, как Томлинсона, в ней не сыщешь ни единой собственной мысли.
Что до портретистки, она нестерпимо скучна.
Ей бы выйти за банковского кассира, – самая подходящая пара.
А уж музыкантша!
Какое мне дело, что у нее проворные пальцы, и совершенная техника, и экспрессия – ведь ясно как день: в музыке она ничего не смыслит.
– Она играет прекрасно, – запротестовала Руфь.
– Да, без сомнения, во всем, что касается техники, она поднаторела, но вот о духе музыки понятия не имеет.
Я ее спросил, что для нее музыка, – ты ведь знаешь, эта сторона меня всегда интересует, – а она не знала, только и смогла ответить, что обожает музыку, что музыка величайшее из искусств и для нее дороже жизни.
– Ты всех заставлял говорить об их работе, – упрекнула Руфь.
– Да, признаюсь.
И уж если они не могли толком поговорить о своем деле, каково было бы слушать, как они разглагольствуют о чем-нибудь другом.
Я-то прежде думал, здесь, где люди наслаждаются всеми преимуществами культуры… – Мартин на минуту примолк, и в дверь шагнула и вызывающей походкой прошла по гостиной тень его самого в юности, – широкополая шляпа, двубортный пиджак. – Так вот, я думал, здесь все, и мужчины и женщины блистают умом и талантом.
А теперь, по тому немногому, что я успел увидеть, мне кажется, почти все они – сборище глупцов, большинство из них, а девяносто процентов остальных наводят скуку.
Вот профессор Колдуэл совсем другой.
Он – человек, весь как есть, до мозга костей.
Руфь просияла.
– Расскажи мне о нем, – настойчиво попросила она. – Не о том, какой он блестящий ум и незаурядная личность, достоинства я знаю, а вот есть ли в нем, по-твоему, и противоположные свойства.
Мне очень любопытно.
– Боюсь попасть впросак, – шутливо заупрямился Мартин.
– Лучше сперва скажи ты… Или ты видишь в нем одни только достоинства?
– Я прослушала у него два курса, знала его два года, оттого мне так интересно твое первое впечатление.
– Хочешь узнать его дурные свойства.
Что ж, ладно.
Думаю, твое прекрасное мнение о нем оправданно.
По крайней мере из всех, кого я знаю, он самый замечательный образец интеллектуала. Но у этого человека совесть нечиста.
Нет-нет, – поспешно прибавил Мартин. – Ничего ничтожного или вульгарного.
Понимаешь, мне показалось, он проник в самую суть жизни и отчаянно испугался того, что увидел и сам перед собой притворяется, будто ничего этого не видел.
Пожалуй, это звучит не очень внятно.
Попробую сказать иначе.
Он набрел на тропу, ведущую к потерянному храму, но не пошел по ней; возможно, мельком он увидел и храм, но потом постарался убедить себя, что то был только мираж, игра теней в листве.
Или еще так скажу.
Человек мог кое-что сделать, но решил, что это бессмысленно, и теперь все время в глубине души жалеет, что не сделал: он втайне смеялся над наградой, которую заслужил бы деянием, и однако, еще затаенней жаждал награды, жаждал радости деяния.
– Я в профессоре ничего такого не вижу, – сказала Руфь.
– И право, не понимаю, что ты хочешь сказать.
– У меня это только смутное ощущение, – Мартин пошел на попятный. – Причин так думать у меня нет.
Это только ощущение, и очень возможно, что я ошибаюсь.
Уж наверно ты его знаешь лучше.
В этот вечер Мартин ушел от Руфи в странном замешательстве, ощущения у него были самые противоречивые.
Он так трудно шел к этим высотам, так стремился к этим людям, а они его разочаровали.
С другой стороны, успех ободрил его.
Подъем оказался легче, чем он ожидал.
Он одолел подъем – и теперь (не страдая ложной скромностью, он не скрывал этого от себя) он выше тех, к кому стремился, кроме, конечно, профессора Колдуэла.
Он знал больше них о жизни и о книгах и диву давался, куда они подевали свое образование.
Ведь он не знал, что сам обладает выдающимся умом, не знал также, что гостиные всевозможных Морзов не то место, где можно встретить людей, доискивающихся до глубин, задумывающихся над основными законами бытия; и не подозревал, что люди эти – точно одинокие орлы, одиноко парят в лазурной небесной выси над землей, обремененной толпами, чей удел – стадное существованье.
Глава 28
Но удача потеряла адрес Мартина, и ее посланцы уже не стучались в дверь.