Можете ли вы представить себе, что я почувствовал, когда убедился в этом!
Машина Времени исчезла!
Как удар хлыстом по лицу, меня обожгла мысль, что я никогда не вернусь назад, навеки останусь беспомощный в этом новом, неведомом мире!
Сама мысль об этом была мучительна.
Я почувствовал, как сжалось мое горло, пресеклось дыхание.
Ужас овладел мною, и дикими прыжками я кинулся вниз по склону.
Я упал и расшиб лицо, но даже не попытался остановить кровь, вскочил на ноги и снова побежал, чувствуя, как теплая струйка стекает по щеке.
Я бежал и не переставал твердить себе:
«Они просто немного отодвинули ее, поставили под кустами, чтобы она не мешала на дороге».
Но, несмотря на это, бежал изо всех сил.
С уверенностью, которая иногда рождается из самого мучительного страха, я с самого начала знал, что утешительная мысль моя — вздор; чутье говорило мне, что Машина унесена куда-то, откуда мне ее не достать.
Я едва переводил дыхание.
От вершины холма до лужайки было около двух миль, и я преодолел это расстояние за десять минут.
А ведь я уже не молод.
Я бежал и громко проклинал свою безрассудную доверчивость, побудившую меня оставить Машину, и задыхался от проклятий еще больше.
Я попробовал громко кричать, но никто мне не ответил.
Ни одного живого существа не было видно на залитой лунным светом земле!
Когда я добежал до лужайки, худшие мои опасения подтвердились: Машины нигде не было видно.
Похолодев, я смотрел на пустую лужайку среди черной чащи кустарников, потом быстро обежал ее, как будто Машина могла быть спрятана где-нибудь поблизости, и резко остановился, схватившись за голову.
Надо мной на бронзовом пьедестале возвышался Сфинкс, все такой же бледный, словно изъеденный проказой, ярко озаренный светом луны.
Казалось, он насмешливо улыбался, глядя на меня.
Я мог бы утешиться мыслью, что маленький народец спрятал Машину под каким-нибудь навесом, если бы не знал наверняка, что у них не хватило бы на это ни сил, ни ума.
Нет, меня ужасало теперь другое: мысль о какой-то новой, до сих пор неведомой мне силе, захватившей мое изобретение.
Я был уверен только в одном: если в какой-либо другой век не изобрели точно такого же механизма, моя Машина не могла без меня отправиться путешествовать по Времени.
Не зная способа закрепления рычагов — я потом покажу вам, в чем он заключается, — невозможно воспользоваться ею для путешествия. К тому же рычаги были у меня.
Мою Машину перенесли, спрятали где-то в Пространстве, а не во Времени.
Но где же?
Я совершенно обезумел.
Помню, как я неистово метался взад и вперед среди освещенных луной кустов вокруг Сфинкса; помню, как вспугнул какое-то белое животное, которое при лунном свете показалось мне небольшой ланью.
Помню также, как поздно ночью я колотил кулаками по кустам до тех пор, пока не исцарапал все руки о сломанные сучья.
Потом, рыдая, в полном изнеможении, я побрел к большому каменному зданию, темному и пустынному, поскользнулся на неровном полу и упал на один из малахитовых столов, чуть не сломав ногу, зажег спичку и прошел мимо пыльных занавесей, о которых я уже рассказывал вам.
Дальше был второй большой зал, устланный подушками, на которых спали два десятка маленьких людей.
Мое вторичное появление, несомненно, показалось им очень странным. Я так внезапно вынырнул из ночной тишины с отчаянными нечленораздельными криками и с зажженной спичкой в руке.
Спички давно уже были позабыты в их время.
«Где моя Машина Времени?» — кричал я во все горло, как рассерженный ребенок. Я хватал их и тряс полусонных.
Вероятно, это их поразило.
Некоторые смеялись, другие казались растерянными.
Когда я увидел их, стоящих вокруг меня, я понял, что стараться пробудить в них чувство страха — чистое безумие.
Вспоминая их поведение днем, я сообразил, что это чувство совершенно ими позабыто.
Бросив спичку и сбив с ног кого-то, попавшегося на пути, я снова ощупью прошел по большому обеденному залу и вышел на лунный свет.
Позади меня вдруг раздались громкие крики и топот маленьких спотыкающихся ног, но тогда я не понял причины этого.
Не помню всего, что я делал при лунном свете.
Неожиданная потеря довела меня почти до безумия.
Я чувствовал себя теперь безнадежно отрезанным от своих современников, каким-то странным животным в неведомом мире.
В исступлении я бросался в разные стороны, плача и проклиная бога и судьбу.
Помню, как я измучился в эту длинную отчаянную ночь, как рыскал в самых неподходящих местах, как ощупью пробирался среди озаренных лунным светом развалин, натыкаясь в темных углах на странные белые существа; помню, как в конце концов я упал на землю около Сфинкса и рыдал в отчаянии. Вместе с силами исчезла и злость на себя за то, что я так безрассудно оставил Машину… Я ничего не чувствовал, кроме ужаса.
Потом незаметно я уснул, а когда проснулся, уже совсем рассвело и вокруг меня по траве, на расстоянии протянутой руки, весело и без страха прыгали воробьи.
Я сел, овеваемый свежестью утра, стараясь вспомнить, как я сюда попал и почему все мое существо полно чувства одиночества и отчаяния.
Вдруг я вспомнил обо всем, что случилось.
Но при дневном свете у меня хватило сил спокойно взглянуть в лицо обстоятельствам.