— Не знаю, — неуверенно проговорила Мэгги.
Затем с ясной улыбкой добавила: — Я думаю, может быть, и хватило бы, если бы он был очень самодоволен; и все же, если бы он потом отбросил свое самодовольство, я бы, наверно, смягчилась.
— Я часто задавал себе вопрос, Мэгги, — с некоторым усилием сказал Филип, — не должен ли вам больше понравиться такой мужчина, который обычно не нравится женщинам.
— Ну, это зависит от того, почему он им не нравится, — со смехом сказала Мэгги.
— Он может быть и очень противным.
Он может глядеть на меня в монокль и корчить гадкие рожи, как молодой Торри.
Я не думаю, чтобы это было по вкусу и другим женщинам, но я никогда не чувствовала к нему симпатии.
Я не жалею самодовольных людей: по-моему, они могут сами себя утешить.
— Но предположим, Мэгги… предположим, что это человек совсем не самодовольный, что у него нет — и он это знает — никаких оснований быть довольным собой… человек, который с самого детства отмечен особым недугом… для которого вы всю его жизнь были утренней звездой… который любит вас, поклоняется вам так горячо, что для него уже счастье, если вы хоть изредка позволяете ему себя видеть…
Филип остановился. Острой болью пронизал его страх, что его признание может оборвать это счастье, — тот самый страх, который все эти долгие месяцы заставлял безмолвствовать его любовь.
Застенчивость, вновь охватившая его, твердила ему, что говорить все это было безумием.
В это утро Мэгги держала себя так же непринужденно и спокойно, как всегда.
Но сейчас ее вид отнюдь не был спокойным.
Пораженная необычным волнением, зазвучавшим в голосе Филипа, она обернулась, чтобы взглянуть на него, и, пока он продолжал говорить, в ней произошла перемена — она вспыхнула, и по лицу ее пробежал трепет, как это бывает с человеком, услышавшим новость, переворачивающую все его представления о прошлом.
Молча, без единого слова, она подошла к стволу поваленного дерева и опустилась на него, словно ее не держали ноги.
Она вся дрожала.
— Мэгги, — промолвил Филип, волнуясь все больше и больше по мере того, как длилось ее молчание, — я был глупцом, что сказал все это — забудьте мои слова.
Я буду доволен, если все останется как прежде.
Страдание, звучавшее в его голосе, заставило Мэгги ответить ему.
— Я так поражена, Филип… я никогда об этом не думала.
— И усилие, которого ей стоили эти слова, вызвало на ее глаза слезы.
— И теперь вы станете ненавидеть меня, Мэгги? — воскликнул Филип.
— Станете считать меня самонадеянным болваном?
— О Филип, — сказала Мэгги, — зачем вы так говорите?..
Будто вы не знаете, как я благодарна даже за крупицу любви?
Просто… мне никогда не приходило в голову, что вы полюбите меня.
Возможность того, что кто-нибудь меня полюбит, казалась мне такой далекой — как сон, как одна из тех сказок, что придумываешь для себя сам.
— Значит, вам не противна мысль, что я вас люблю, Мэгги? — сказал Филип, возносясь на крыльях внезапной надежды. Он сел рядом и взял ее за руку.
— А вы — вы меня любите?
Мэгги побледнела: не так легко оказалось ответить на этот прямой вопрос.
Но она не опустила взора под взглядом Филипа, глаза которого, прекрасные, полные слез, молили ее о любви.
И ответила — нерешительно, но с прелестной простотой и девической нежностью:
— Я не думаю, чтобы я могла кого-нибудь любить больше, чем вас; мне все в вас нравится.
— Она остановилась, затем добавила: — Но будет лучше для нас не говорить больше об этом… правда, Филип, милый?
Вы ведь знаете, мы бы не могли быть даже друзьями, если бы о нашей дружбе узнали.
Я всегда чувствовала, что неправа, уступая вам и соглашаясь на наши встречи… хотя они многим дороги мне; а сейчас меня опять с новой силой охватывает страх, что это доведет нас до беды.
— Но ведь пока ничего дурного не произошло, Мэгги; а если бы вы поддались этому страху, вы бы только провели еще один унылый год, усыпляющий и ум и чувства, вместо того чтобы снова обрести себя.
Мэгги покачала головой.
— Это было очень приятно, я знаю — все наши беседы, и книги, и предвкушение прогулки, когда я смогу поделиться с вами всем тем, что пришло мне в голову со времени нашей последней встречи.
Но это унесло прочь мое спокойствие, это заставило меня много думать; у меня снова появились мятежные порывы; я устаю от своего дома… А потом меня ранит в самое сердце мысль, что я могла устать от отца и матери.
Я думаю — то, что вы называете усыплением ума и чувств, лучше для меня, во всяком случае, потому что тогда уснули бы мои эгоистические желания.
Филип снова был на ногах и нетерпеливо ходил взад и вперед.
— Нет, Мэгги, у вас неправильное представление о том, что такое победа над собой: я уже не раз вам это говорил.
То, что вы называете победой над собой, — сознательное стремление ничего не видеть, ничего не слышать, кроме ограниченного круга вещей, — такой натуре, как ваша, лишь почва для мономании.
Все это он проговорил почти с раздражением, но вот он снова сел с ней рядом и взял ее за руку.
— Не думайте сейчас о прошлом, Мэгги; думайте только о нашей любви.
Если вы можете прильнуть ко мне всем сердцем, все препятствия со временем будут преодолены, нам нужно только ждать.
Я готов жить надеждой.
Посмотрите на меня, Мэгги, скажите мне снова, что вы можете меня полюбить.
Не отводите глаз, не надо смотреть на это раздвоенное дерево — это дурная примета.