Вам… вам делать попытки вкрасться в сердце красивой девушки, которой еще и восемнадцати нет, которая оказалась в стороне от жизни из-за несчастья, постигшего ее отца!
Так вы понимаете честь, да?
Я называю это подлым вероломством, я называю это — воспользоваться обстоятельствами, чтобы заполучить то, что слишком хорошо для вас… то, чего вы никогда бы не добились честным путем.
— О, как благородно с вашей стороны так говорить со мной, — с горечью промолвил Филип, весь дрожа под наплывом неистовых чувств.
— Великаны еще в незапамятные времена завоевали право на глупость и на грубые оскорбления.
Вы даже понять не способны, каковы мои чувства к вашей сестре.
Они настолько сильны, что я готов был даже на дружбу с вами.
— Я и понимать не хочу ваши чувства, — с язвительной насмешкой сказал Том.
— Я хочу одного — чтобы вы поняли меня… поняли, что я буду следить за своей сестрой, и если вы осмелитесь сделать хоть малейшую попытку встретиться с ней, или написать ей, или хоть как-нибудь напомнить ей о себе, вас не спасет даже ваше жалкое тщедушное тело, которое могло бы внушить вам немного больше скромности.
Я изобью вас… Я выставлю вас на посмеяние.
Кто не расхохочется, узнав, что вы хотели стать возлюбленным красивой девушки?
— Том, я этого не вынесу… Я больше не желаю слушать, — крикнула Мэгги сдавленным голосом.
— Постойте, Мэгги, — сказал Филип, сделав героическое усилие, чтобы заговорить.
Затем повернулся к Тому: — Я полагаю, вы силой привели сюда сестру, чтобы она слушала ваши угрозы и оскорбления.
Вам, естественно, казалось, что таким путем можно на меня повлиять.
Но вы ошибаетесь.
Пусть говорит она сама.
Если она скажет, что должна оставить меня, я выполню ее желание беспрекословно.
— Я сделала это ради отца, Филип, — умоляюще проговорила Мэгги.
— Том грозил все рассказать отцу… а он не вынесет этого; я дала слово, я торжественно поклялась, что мы не будем общаться без ведома брата.
— Достаточно, Мэгги.
Мои чувства останутся теми же, но я хочу, чтобы вы считали себя совершенно свободной.
Только верьте мне… помните, что я всегда желал лишь блага всем, кто вам дорог.
— О да, — сказал Том, выведенный из себя той позицией, которую занял Филип, — теперь вы можете говорить, что желаете блага ей и тем, кто ей дорог; а чего вы желали раньше?
— Ее блага… хотя знал, чем это грозит.
Но я хотел, чтобы у нее был друг на нею жизнь… который заботился бы о ней, который ценил бы ее больше, чем ее грубый и ограниченный брат… А она всегда так щедро отдавала ему свою любовь!
— Да, я забочусь о ней иначе, чем вы, и я скажу вам, в чем разница.
Я помешаю ей ослушаться отца, опозорить его доброе имя; я помешаю ей погубить себя ради вас, не дам выставить себя на посмешище, спасу от пренебрежения такого человека, как ваш отец, — ведь она недостаточно хороша для его сына.
Вы прекрасно знаете, какая цена была бы ей в его глазах, какую бы она увидела заботу.
Но меня не обманешь красивыми словами, я сужу по делам.
Идем, Мэгги.
И Том схватил Мэгги за руку. Она протянула Филипу другую, он сжал ее на миг и, бросив на Мэгги взгляд, полный страстного волнения, быстро отошел.
Несколько шагов Том и Мэгги прошли в молчании.
Он все еще крепко держал ее за руку, словно увлекая преступника с места злодеяния.
Наконец Мэгги яростным движением выдернула у него руку, и ее так долго сдерживаемый гнев излился в словах:
— Не воображай, Том, что я считаю тебя правым, не думай, что я склонилась перед твоей волей.
Я презираю те чувства, которые ты выказал в разговоре с Филипом; мне ненавистны твои недостойные мужчины оскорбительные намеки на его несчастье.
Всю жизнь ты упрекаешь других… Ты всегда уверен в своей правоте, тебе недостает широты взглядов, ты не видишь, что есть кое-что и получше, нежели твои поступки и твои мелочные цели.
— Конечно, — холодно ответил Том.
— Я не вижу, чтобы твои поступки были лучше, равно как и твои цели.
Если твое поведение и поведение Филипа Уэйкема было правильно, почему же ты боишься, что о нем станет известно?
Ответь-ка мне!
Я-то, поступая так или иначе, знаю, к каким целям я стремлюсь, и я добился успеха; скажи, пожалуйста, что хорошего вышло из твоих поступков для тебя или кого-нибудь другого?
— Я не хочу защищать себя, — все так же горячо продолжала Мэгги, — я знаю, я бываю неправа, — часто, постоянно.
И все же иногда я поступаю неправильно потому, что мной движут побуждения, которые и тебе не грех бы иметь.
Если бы ты был виноват… если бы ты поступил очень дурно, я бы сочувствовала тем мукам, которые это причинило тебе; я бы не хотела, чтобы тебя постигла кара.
Но тебе всегда доставляло удовольствие наказывать меня… Ты всегда был ко мне суров и жесток: даже тогда, когда я была маленькой девочкой и любила тебя больше всех на свете, ты допускал, чтобы я ложилась спать в слезах, так и не дождавшись от тебя прощения.
В тебе нет жалости, ты не видишь своих недостатков и своих грехов.
Грех быть жестоким — это не подобает тому, кто сам смертен, не подобает христианину.
Ты просто фарисей.