Мне на рождество всегда дарят полсоверены и соверены, потому что я буду мужчиной, а тебе дают всего лишь пятишиллинговые монеты — ведь ты всего-навсего девочка.
— Да, Том, но если мама позволит мне отдать тебе две полукроны и шесть пенсов из моей копилки, чтоб ты мог положить их в карман и тратить, ты бы, знаешь, купил еще кроликов.
— Еще кроликов?
Зачем мне еще?
— Ах, Том, они все подохли.
Том остановился как вкопанный, повернулся к Мэгги:
— Значит, ты забыла, что их нужно кормить, и Гарри тоже… — Кровь бросилась ему в лицо и тут же отхлынула.
— Я покажу Гарри… попрошу отца, он его выгонит.
А тебя, Мэгги, я не люблю.
И не возьму завтра с собой удить рыбу.
Я же велел тебе заглядывать к кроликам каждый день.
— Он снова двинулся вперед.
— Да, но я забыла; я не нарочно, правда же, Том.
Мне так, так жалко, — прошептала Мэгги, и слезы брызнули у нее из глаз.
— Ты противная девчонка, — сурово сказал Том, — и я жалею, что купил тебе леску.
Я не люблю тебя.
— О Том, не будь таким злым, — всхлипнула Мэгги.
— Я бы простила тебе, если бы ты что-нибудь забыл… Что бы ты пи сделал, я бы простила тебя и любила все равно.
— Да, потому что ты дура; но ведь я никогда ничего не забываю, скажешь — нет?
— О Том, пожалуйста, прости меня, я этого не вынесу, — проговорила Мэгги, содрогаясь от рыданий, и, уцепившись за руку брата, прижалась мокрой щекой к его плечу.
Том оттолкнул ее и, снова остановившись, заговорил не допускающим возражений тоном:
— Ну-ка, послушай, Мэгги.
Разве я тебе не хороший брат?
— Д-д-даа… — всхлипнула Мэгги, и у нее судорожно задергался подбородок.
— Разве я не думал о леске для тебя всю эту четверть, и решил купить ее тебе, и откладывал для этого деньги, и не хотел входить в долю на конфеты, и Спаунсер дрался со мной из-за этого?
— Д-д-да-а-а… и я… так тебя л люблю, Том.
— А ты дрянная девчонка.
На прошлых каникулах ты слизала краску с моей жестяной коробочки из-под леденцов, а на позапрошлых — не заметила, что мою леску затянуло под лодку, когда я велел тебе смотреть за удочкой, и ни с того ни с сего взяла и проткнула головой мой змей.
— Я не нарочно, — сказала Мэгги, — я не могла удержаться.
— Могла бы, — отрезал Том, — надо только думать, что делаешь.
Ты противная девчонка, и я не возьму тебя завтра с собой удить рыбу.
Заключив свою речь этими ужасными словами, Том бросил Мэгги и пустился бегом к мельнице, чтобы поздороваться с Люком и пожаловаться ему на Гарри.
Минуту-другую Мэгги стояла недвижно, вздрагивая от рыданий, затем повернулась и побежала в дом, на свой чердак; здесь она села на пол и, совершенно подавленная горем, прислонилась головой к ветхой полке.
Том наконец дома, и она так мечтала об этом, мечтала, какое это будет счастье… а теперь он на нее сердится.
К чему ей все, если Том ее не любит?
О, это жестоко с его стороны!
Разве не хотела она отдать ему деньги, разве не сказала, что ей очень, очень жаль?
Правда, она бывает нехорошей с матерью, но с Томом — никогда… никогда не хочет быть с ним нехорошей.
— О, какой он злой, — громко всхлипывала Мэгги, находя какое-то болезненное удовольствие в гулком отзвуке, разносившем ее голос по всему обширному чердаку.
Ей и в голову не приходило бить и терзать свою куклу; она была слишком несчастна, чтобы сердиться.
Ах, эти горькие печали детства, когда страдания нам внове, когда у надежды еще не отросли крылья, чтобы переносить нас через дни и недели, и расстояние от лета до лета представляется неизмеримым!
Мэгги казалось, что она уже много часов на чердаке, что уже, верно, наступил вечер и все пьют чай, а о ней забыли.
Пусть, она останется здесь и уморит себя голодом… спрячется за бочку и проведет здесь всю ночь; вот тогда они перепугаются, и Том увидит, что был неправ.
Так гордо говорила себе Мэгги, пробираясь за бочку, но тут же снова принялась плакать при мысли, что им все равно, хоть бы она и совсем там осталась.
А если она пойдет сейчас вниз — простит ее Том?
Может быть, отец будет в комнате и встанет на ее защиту.
Но она хочет, чтобы Том простил ее потому, что любит ее, а не по приказу отца.
Пет, она ни за что не спустится вниз, если Том не придет за ней.
Этого твердого решения хватило ей на пять долгих минут в темноте за бочкой, но затем жажда любви — эта самая яркая черта в натуре бедной Мэгги — вступила в единоборство с гордостью и вскоре положила ее на обе лопатки.
Мэгги выбралась в более светлую часть длинного чердака и в эту минуту услышала на лестнице чьи-то быстрые шаги.