— Милая ты моя крошка' — воскликнула Мэгги в порыве любви и восхищения. — Как бы я хотела быть такой, как ты! Тебя так радует чужое счастье, что, наверное, ты прекрасно могла бы обойтись без своего.
— Не знаю; пока мне не пришлось испытать этого, — сказала Люси.
— Я всегда была очень счастлива.
Не представляю себе, как бы я выдержала, свались на меня настоящее горе, — кроме смерти мамы, мою жизнь ничто еще не омрачало.
Зато на твою долю выпали тяжелые испытания; и все же я уверена, что ты, так же как я, сочувствуешь людям.
— Нет, Люси, — возразила Мэгги, медленно качая головой.
— Я была бы гораздо счастливее, если бы умела, как ты, радоваться чужому счастью.
Конечно, я сочувствую людям, когда они в беде, и для меня было бы невыносимо сделать кого-нибудь несчастным, но порой меня раздражает вид счастливых людей, и я ненавижу себя за это.
Мне кажется, с годами я становлюсь все хуже, все эгоистичнее.
Это ужасно!
— Я не верю ни одному твоему слову, Мэгги! — укоризненно сказала Люси.
— Все это только твоя мрачная фантазия. Скучная, безрадостная жизнь нагнала на тебя уныние.
— Возможно, — сказала Мэгги, откидываясь в кресле; сделав над собой усилие, она улыбнулась лучезарной улыбкой, сразу же прогнавшей хмурые тучи с ее лица.
— Скорее всего в этом повинна школьная еда — водянистый рисовый пудинг, приправленный Пинноком.
Будем надеяться, что мое уныние не устоит перед мамиными кремами и этим прелестным Джеффри Крейоном.
С этими словами Мэгги взяла со стола книгу.
— Как ты думаешь, могу я показаться кому-нибудь с этой брошкой? — спросила Люси, подходя к висящему над камином зеркалу, чтобы проверить, какое она производит впечатление.
— Ни за что на свете: если мистер Гест увидит на тебе эту брошку, он, несомненно, покинет ваш дом.
Ступай скорее, приколи другую.
Люси быстро выпорхнула из комнаты, но Мэгги не воспользовалась ее уходом и не стала рассматривать альбом; она опустила его на колени, а тем временем глаза ее обратились к окну, за которым виднелись залитые солнцем пышные клумбы весенних цветов и стройный ряд лавров — а там, вдали, серебристая ширь милого старого Флосса, словно погруженного в сладкую утреннюю дрему.
В окно лились свежие и нежные запахи сада; птицы неустанно взлетали и снова садились, щебетали и пели.
И все же глаза Мэгги наполнились слезами.
При виде хорошо знакомых картин на нее в первый же вечер нахлынули горестные воспоминания, и хотя вновь обретенный покой матери и дружеское расположение Тома наполняли ее радостью, она все же чувствовала себя не участницей счастливых событий, а сторонней наблюдательницей: так радует нас дошедшая издалека добрая весть о друзьях.
Память и воображение красноречиво твердили ей о нужде, не давая вкусить от тех благ, что предлагало мимолетное настоящее; будущее представлялось ей еще более мрачным, чем прошлое, ибо после долгих лет добровольного самоотречения в ней снова пробудились былые желания и мечты, все труднее стало переносить безрадостные дни, заполненные ненавистным трудом, все настойчивее осаждали ее образы той яркой, полной разнообразия жизни, к которой она так тянулась и которая казалась ей до отчаяния несбыточной.
Скрип открывающейся двери заставил ее очнуться, и, быстро смахнув слезу, она принялась перелистывать альбом.
— Знаешь, Мэгги, есть одно удовольствие, перед которым не устоит даже твое уныние, — проговорила Люси, едва переступив порог комнаты, — это музыка, и я угощу тебя ею на славу.
Мне так хочется, чтобы ты снова начала играть! Ведь ты, когда мы учились в Лейсхеме, была гораздо способнее меня.
— Ты бы от души посмеялась, — сказала Мэгги, — если бы видела, как я снова и снова наигрываю маленьким ученицам их нехитрые гаммы, просто чтобы лишний раз пробежаться пальцами по милым клавишам.
Но, право, я не отважилась бы теперь сыграть что-нибудь более сложное, чем
«Прощайте, скучные заботы».
— Я помню, в какой неистовый восторг ты приходила, когда слушала рождественские гимны, — сказала Люси, принимаясь за вышивание, — и ты могла бы снова услышать самые любимые из них, будь я только уверена, что ты смотришь на некоторые вещи иначе, чем Том.
— Мне кажется, в этом ты можешь не сомневаться, — улыбнулась Мэгги.
— Вернее — на одну определенную вещь, — продолжала Люси, — потому что, если ты разделяешь чувства Тома, мы рискуем остаться без третьего голоса.
В Сент-Огге молодые люди, любящие музыку, наперечет.
В сущности, только Стивен и Филип Уэйкем как-то разбираются в ней и способны петь.
Тут Люси подняла глаза от вышивания и увидела, что Мэгги изменилась в лице.
— Тебе неприятно слышать это имя?
Если так, я никогда не произнесу его больше.
Мне ведь известно, что Том всячески избегает Филипа.
— Нет, я отношусь к этому иначе, чем Том, — оказала Мэгги, вставая с места и подходя к окну, как бы для того, чтобы полюбоваться видом.
— Мне Филип всегда нравился — с тех самых пор, как я девочкой увидела его в Лортоне.
Он был таким добрым, когда Том поранил себе ногу.
— Как я рада! — воскликнула Люси.
— Значит, ты не возражаешь, если он иногда станет приезжать к нам. Мы будем чудесно музицировать, а то без него это почти невозможно.
Я очень привязана к бедняжке Филипу. Только жаль, что он так болезненно переживает свое увечье.
Наверное, оттого он и бывает таким печальным, а порой даже угрюмым.
Как грустно видеть его бледное лицо и жалкую горбатую фигурку среди рослых, сильных мужчин.
— Но, Люси… — сказала Мэгги, напрасно пытаясь остановить этот поток болтовни.
— Ты слышишь колокольчик?
Это, верно, Стивен, — продолжала Люси, не замечая робкой попытки Мэгги прервать ее.