Глава III СЕРДЕЧНЫЕ ИЗЛИЯНИЯ
Когда в тот же вечер Мэгги вернулась в свою комнату, она не в силах была сразу раздеться и лечь в постель.
Машинально поставив свечу на первый попавшийся столик, она принялась ходить по просторной комнате твердыми, решительными и быстрыми шагами, которые свидетельствовали о владевшем ею сильном возбуждении.
В блеске ее глаз, в лихорадочном румянце и в том, как, закинув назад голову, она судорожно сжимала руки, можно было прочесть, насколько она поглощена своими чувствами и мыслями.
Что же произошло?
Ничего, что вы могли бы признать хоть в какой-то мере заслуживающим внимания.
Она слышала, как низкий и приятный мужской голос пел романсы, но ведь пел он их по-дилетантски, в провинциальной манере, которая вряд ли удовлетворила бы более взыскательное ухо.
И она чувствовала, как из-под прямых, четко очерченных бровей на нее неотступно, хотя и украдкой, смотрят глаза, взгляд которых, казалось, перенял у голоса его способность рождать в душе отзвук.
Все это не произвело бы сколько-нибудь заметного действия на рассудительную и благовоспитанную молодую леди, обладающую всеми преимуществами, какие дают богатство, хорошие наставники и изящное общество.
Однако, будь Мэгги похожа на вышеупомянутую молодую леди, вы скорее всего ничего не узнали бы о ней — жизнь ее протекла бы так гладко, что писать было бы вовсе не о чем, ибо у счастливых женщин, как и у счастливых народов, нет истории.
Но на преисполненную жажды жизни, натянутую, как струна, душу бедной Мэгги, едва вырвавшейся из захолустной школы с ее раздражающим шумом и кругом повседневных мелочных обязанностей, эти столь незначительные обстоятельства подействовали с неотразимой силой, пробудив и воспламенив ее воображение.
Не то чтобы она думала о мистере Стивене Гесте или пыталась разгадать значение его восхищенных взглядов, — нет, скорее она ощущала, что к ней приблизился мир любви, красоты и счастья, сотканный из неясных, сливающихся воедино образов, почерпнутых когда-то из стихов и старинных романов, а быть может, созданных ее собственной фантазией в часы мечтательных раздумий.
Несколько раз Мэгги мысленно возвращалась к тем временам, когда для нее радостью было бы любое самопожертвование, когда, как ей казалось, в ней угасли все ее стремления и порывы; но это душевное состояние было утрачено безвозвратно, и Мэгги содрогнулась при воспоминании о нем.
Ни молитвы, ни внутренняя борьба не вернут ей прежнего, пусть и мертвящего, покоя. Видно, судьба ее не могла быть решена таким простым и легким путем — путем отречения от всего на самом пороге жизни.
Музыка все еще звучала в ней — необузданно-страстная и прихотливая музыка Пёрселла, — отгоняя воспоминания печального, одинокого прошлого.
Мэгги витала в прекрасном мире воздушных замков, когда раздался легкий стук в дверь и на пороге в просторном белом пеньюаре появилась ее кузина.
— До чего же ты неблагоразумна, Мэгги! Почему ты до сих пор не раздета? — удивленно воскликнула Люси.
— Я обещала не приходить и не болтать с тобой, думая, что ты устала.
А у тебя такой вид, что тебе впору наряжаться и. ехать на бал.
Изволь сейчас же надеть капот и расплести косы.
— Ты не намного меня опередила, — возразила Мэгги, быстро достав свой простенький розовый капот и поглядывая на откинутые назад в прихотливом беспорядке светло-каштановые локоны Люси.
— О, мне остались сущие пустяки.
Я поболтаю с тобой, пока не увижу, что ты действительно собираешься ложиться.
Накинув розовый капот, Мэгги принялась расплетать длинные черные косы, а Люси, усевшись у туалетного столика и склонив набок голову — совсем как хорошенький спаниель, — не сводила с нее любящего взгляда.
Если вам покажется неправдоподобным, что такая обстановка располагает молодых леди к сердечным излияниям, я позволю себе напомнить вам, что человеческая жизнь таит в себе, много неожиданного.
— Надеюсь, дорогая, ты сегодня вполне насладилась музыкой?
— О да. Она и теперь не дает мне заснуть.
Если бы я всегда могла вдоволь слушать музыку, мне больше ничего на свете не было бы и нужно: она придает силы и одушевляет меня.
Пока звучит музыка, жизнь представляется мне такой легкой; не то что порой, когда она давит на плечи, как непосильная ноша.
— Чудесный голос у Стивена, правда?
— Боюсь, нам с тобой трудно судить об этом, — смеясь, промолвила Мэгги; она села и, тряхнув головой, откинула назад свои длинные волосы.
— Ты далеко не беспристрастна, а меня и шарманка в восторг приводит.
— Скажи, Мэгги, что ты думаешь о нем?
Говори все — и хорошее и плохое.
— По-моему, тебе не мешало бы иногда быть более небрежной с ним.
Для влюбленного он держится слишком уверенно и непринужденно.
Влюбленному пристало больше робеть.
— Что за вздор, Мэгги!
Неужели кто-нибудь может робеть передо мной?
Он, может быть, показался тебе самонадеянным?
Но ведь ты не испытываешь к нему неприязни?
— Неприязни?
Бог с тобой!
Можно подумать, будто я так избалована блестящим обществом, что на меня никак не угодишь!
Да и могу ли я испытывать неприязнь к тому, кто намерен сделать тебя счастливой, глупышка!
— Тут Мэгги ущипнула украшенный ямочкой подбородок Люси.
— Завтра вечером мы сможем музицировать с еще большим успехом, — сказала Люси, просияв. — Стивен привезет с собой Филипа Уэйкема.
— О, я не могу с ним видеться, Люси! — сказала Мэгги, побледнев.
— Во всяком случае, я должна сначала спросить позволения у брата.
— Неужели Том такой деспот? — воскликнула изумленная Люси.