Встав с места и глядя на Тома в упор, она сказала:
— Я хочу, чтобы ты освободил меня от обещания относительно Филипа Уэйкема.
Вернее — я обещала, что не буду видеться с ним, не сказав тебе об этом, — вот я и пришла сказать, что хочу его видеть.
— Прекрасно, — отозвался Том уже совсем ледяным голосом.
Но не успела Мэгги договорить, как раскаялась и устрашилась, что слова ее, сказанные холодным, вызывающим тоном, снова создадут отчужденность между ней и братом.
— Я не ради себя обращаюсь к тебе, дорогой Том.
Поверь, я сама не стала бы просить тебя об этом, но ты же знаешь, что Люси дружна с Филипом, и она хочет, чтобы он бывал у них в доме — он зван к ним нынче вечером; вот мне и пришлось сказать Люси, что я не могу с ним встретиться без твоего согласия.
Мы будем видеться только в присутствии посторонних.
Никогда у нас не будет никаких тайн.
Том еще больше нахмурился и некоторое время не смотрел на Мэгги.
Потом, повернувшись к ней, произнес медленно и внушительно:
— Тебе известно, что я об этом думаю, Мэгги.
Нет нужды повторять то, что ты слышала от меня год назад.
Пока был жив отец, я считал своим долгом делать все, что в моей власти, чтобы не дать тебе опозорить его, себя и всех нас.
Теперь я не стану тебя неволить — поступай как знаешь.
Ты хочешь быть независимой — так ты сказала мне после смерти отца.
Изволь.
Я своего мнения не меняю: если твоим избранником станет Филип Уэйкем, помни — у тебя больше нет брата.
— Нет, нет, милый Том! Поверь, я хорошо понимаю, что сейчас не время обо всем этом думать.
Я знаю, что это только приведет к несчастью. Но ведь я пробуду здесь совсем недолго, пока не найду работу. И вот мне хотелось бы в эти немногие дни по-прежнему быть в дружеских отношениях с Филипом.
Сурово нахмуренное лицо Тома несколько смягчилось.
— Я не возражаю, чтобы вы иногда виделись в доме дяди: не следует возбуждать толков.
Но у меня нет к тебе доверия, Мэгги.
От тебя можно ожидать чего угодно.
Это были безжалостные слова.
У Мэгги задрожали губы.
— Зачем ты так говоришь, Том?
Это жестоко!
Разве я не делала всего, что было в моих силах, не сносила всего безропотно?
И я сдержала слово, которое дала тебе, когда-когда… Мне ведь тоже не сладко живется, Том, не лучше, чем тебе.
Ее душили слезы, в лице появилось что-то детское.
Если Мэгги не была охвачена гневом, на нее всякое ласковое или сердитое слово действовало, как на маргаритку — луч солнца или тень от тучки: желание быть любимой всегда будет склонять ее к покорности, как это было в детстве на старом чердаке.
Слова Мэгги нашли отклик в душе Тома, но он выразил свои братские чувства так, как это ему было свойственно.
Мягко опустив руку на плечо Мэгги, он произнес тоном доброго наставника:
— Послушай, Мэгги.
Вот что я хочу тебе сказать.
Ты ни в чем не знаешь меры — у тебя нет ни благоразумия, ни самообладания, и при этом ты убеждена, что умнее всех, и не терпишь, когда тобой руководят.
Вспомни, я не хотел, чтобы ты работала.
Тетушка Пуллет с радостью приняла бы тебя под свой кров, и ты жила бы, как тебе подобает, в кругу родных, а там я смог бы предоставить тебе и матери свой дом.
Это всегда было моим желанием.
Я мечтал, что моя сестра будет леди, и я заботился бы о тебе, как того хотел наш отец, пока тебе не представилась бы хорошая партия.
Но мы с тобой ни в чем не сходимся, и ты всегда поступаешь по-своему.
Хотя, кажется, здравый смысл должен был подсказать тебе, что брату, который больше тебя знает жизнь и людей, виднее, что подобает и приличествует его сестре.
Ты сомневаешься в моей доброте и не сознаешь, что я стремлюсь к твоему благу, к тому, что я считаю для тебя благом.
— Да… я знаю… дорогой Том, — сказала Мэгги, силясь удержать слезы, но все еще всхлипывая.
— Я знаю, ты готов очень многое для меня сделать. Я вижу, как ты работаешь, как не щадишь себя.
И я полна благодарности.
Но, право же, не во всем я могу следовать твоим советам: мы с тобою так непохожи друг на друга!
И ты не понимаешь, как иной раз меня задевает то, что тебя оставляет равнодушным.
— Понимаю. Очень хорошо понимаю!