Нужно быть совершенно равнодушной к чести семьи и к собственному доброму имени, чтобы принимать тайные ухаживания Филипа Уэйкема.
Не будь у меня других причин с отвращением относиться к этому союзу, я и тогда не потерпел бы, что имя моей сестры как-то связывают с именем человека, отцу которого настолько ненавистна мысль о нашей семье, что знай он о намерениях сына, он с презрением оттолкнул бы тебя.
Мне казалось, то, что произошло у тебя на глазах перед смертью отца, должно навсегда отвратить твои мысли от Филипа Уэйкема.
Так было бы с кем угодно, Мэгги, но за тебя я не поручусь. Я ни в чем за тебя не поручусь.
То ты находишь удовольствие в каком-то нелепом самоотречении, то у тебя не хватает решимости противиться тому, что сама находишь дурным.
В словах Тома была заключена жестокая правда — та твердая скорлупа правды, которая только и доступна умам холодным и лишенным воображения.
Мэгги всегда сжималась от прямолинейности его суждений: все в ней восставало против них, и в то же время она чувствовала себя униженной — казалось, он подносил ей зеркало, отражавшее все ее слабости и безрассудства. Это был словно пророческий голос, предрекавший ее будущие падения, — а между тем она, в свою очередь, судила Тома, мысленно повторяя себе, что он ограничен, несправедлив, что ему непонятны те душевные стремления, которые являлись источником всех прегрешений и безумств, делавших ее жизнь в глазах Тома цепью бессмысленных загадок.
Мэгги ответила не сразу: слишком переполнено было ее сердце. Она села и облокотилась на стол.
Тщетно было пытаться установить с братом душевную близость.
Разве она не встречала всегда отпор?
Слова Тома внесли смятение в ее чувства, воскресив в памяти последнюю сцену между отцом и Уэйкемом, и мало-помалу все ее нынешние огорчения отступили перед этим тягостным, но священным воспоминанием.
Нет!
Она не относится к таким вещам с легкомысленным равнодушием. Том не смеет обвинять ее в этом.
Она обратила к нему печальный, задумчивый взгляд и сказала:
— Я знаю, Том, слова мои бессильны переубедить тебя.
Но, поверь, мне не так чужды твои чувства, как тебе кажется.
Я понимаю не хуже тебя, что при тех отношениях, которые сложились с отцом Филипа, — все иные основания я отвергаю, — было бы неразумным, было бы преступным питать надежды на брак, и я давно уже перестала думать о Филипс как о будущем муже… Я говорю тебе правду, и ты не смеешь мне не верить.
Ведь я сдержала данное тебе слово: ты не можешь упрекнуть меня во лжи.
Я не только не буду поощрять Филипа, но сразу же дам ему понять, что между нами немыслимы никакие иные отношения, кроме дружеских.
Ты вправе думать, что мне недостает твердости, но по крайней мере не казни меня презрением за те проступки, которых я еще не совершила.
— Хорошо, Мэгги, — сказал Том, смягченный ее словами.
— Я не стану упрямо стоять на своем.
Взвесив все доводы, я должен согласиться, что разумнее всего тебе встретиться с Филипом, раз Люси желает, чтобы оп бывал у них в доме.
Я верю тому, что ты говоришь; точнее, я знаю, что ты сама в это веришь. Мне только хотелось предостеречь тебя.
От кого, как не от тебя, зависит, чтобы я был тебе добрым братом?
При этих словах голос Тома слегка дрогнул, и сердце Мэгги вдруг затопила волна нежности, совсем как в детстве, когда они освящали свое примирение, по очереди откусывая от одного пирожка.
— Том, дорогой, я знаю, что ты желаешь мне добра.
Я знаю, как много тебе пришлось перенести и как много ты сделал для нас.
Мне хотелось бы как-то скрасить твою жизнь, а не причинять тебе лишние огорчения.
Ну, скажи, ты ведь не считаешь меня совсем неисправимой?
Глядя на горящую нетерпением Мэгги, Том улыбнулся: приятно было видеть его лицо, когда оно вдруг озарялось улыбкой — серые глаза под нахмуренными бровями могли быть очень ласковыми.
— Нет, Мэгги.
— И я могу оказаться лучше, чем ты думаешь?
— Надеюсь, так оно и будет.
— Ты позволишь мне как-нибудь прийти, напоить тебя чаем и еще раз посмотреть на эту крохотную жену Боба?
— Хорошо. Ну, а теперь беги. У меня нет ни одной свободной минуты, — проговорил Том, глядя на часы.
— Даже для того, чтобы поцеловать меня?
Том нагнулся и, поцеловав Мэгги в щеку, сказал:
— Ну, будь умницей.
Мне надо еще многое обдумать.
Нынче мне предстоит серьезный разговор с дядей Дином.
— Ты будешь завтра у тетушки Глегг?
Мы собираемся рано пообедать, чтобы поспеть туда к чаю.
Ты непременно должен прийти — Люси поручила передать тебе это.
— Пф!
Будто у меня нет других дел, как ходить по гостям, — пробурчал Том и так отчаянно дернул колокольчик, что шнурок остался у него в руке.
— Ой, как страшно! Бегу! — воскликнула Мэгги и, смеясь, скрылась за дверью: между тем Том, как и подобает истинному мужчине, отшвырнул шнурок колокольчика в самый дальний угол комнаты, что было, однако, не так уж далеко… Я льщу себя надеждой, что это небольшое наблюдение, почерпнутое из житейского опыта, найдет сочувственный отклик в сердцах немалого числа всем известных и ныне благоденствующих мужей, когда-то на пороге своего вступления в свет питавших очень большие надежды в очень маленьких комнатках.
Глава V ИЗ КОТОРОЙ ЯВСТВУЕТ, ЧТО ТОМ ВСКРЫЛ УСТРИЦУ
— Теперь, Том, когда мы покончили с ньюкаслским делом, — сказал в тот же день мистер Дин племяннику, с которым беседовал у себя в кабинете банка, — я хочу потолковать с тобой еще кое о чем, и, поскольку тебе предстоит провести две-три недели в этом дымном Ньюкасле, где, надо думать, тебе не сладко придется, для бодрости духа недурно иметь что-нибудь приятное в перспективе.
Том уже с меньшим нетерпением, чем когда-то, ждал, пока дядюшка, достав табакерку, методично угостит каждую ноздрю доброй понюшкой табака.