— Видишь ли, Том, — проговорил наконец мистер Дин, откидываясь в кресле, — жизнь движется теперь более быстрым шагом, чем во времена моей молодости.
Да, сэр, сорок лет назад, когда я был таким же рослым молодцом, как ты сейчас, считалось, что человек должен все свои лучшие годы тянуть оглобли, прежде чем ему удастся завладеть кнутом.
Ткацкий станок работал медленно, да и моды менялись не так быстро. Мой парадный костюм служил мне ни много ни мало добрых шесть лет.
Во всем был меньший размах — я имею в виду денежные траты, сэр.
Этот пар перевернул все! Каждое колесо вертится теперь в два раза быстрее, в том числе и колесо фортуны, как удачно заметил наш мистер Стивен Гест в своей речи на банкете (просто диву даешься, как он всегда ухитряется схватить самую суть, особенно если принять в расчет, что он ничего не смыслит в делах).
Не в пример другим, я не сетую на перемены.
Торговля открывает человеку глаза, сэр, и если народонаселение на земном шаре и впредь будет увеличиваться, всем нам так или иначе придется поломать голову над новыми изобретениями.
Я — обыкновенный коммерсант — вложил свою долю в общее дело.
Кто-то сказал, что весьма почетно вырастить два колоса на месте одного, но не менее почетно, сэр, способствовать обмену товарами и доставлять зерна этих колосьев по назначению — то есть голодным.
А это как раз по нашей части, сэр, и я считаю, что человек, связанный с занятием подобного рода, может по праву гордиться им.
Том понимал, что дело, о котором намеревался говорить дядя, — не очень спешное: мистер Дин был слишком трезвым и практичным человеком, чтобы позволить своим воспоминаниям или понюшке табака встать на пути интересов торговли.
В последние месяцы дядя не раз ронял намеки, позволившие теперь Тому догадаться, что речь пойдет о каком-то предложении, весьма выгодном и лестном для него, Тома.
При первых же словах дяди он вытянул ноги, засунул руки в карманы и приготовился слушать многословное вступление, которое в конце концов сведется к тому, что мистер Дин обязан своим преуспеванием в жизни только собственным заслугам и каждому молодому человеку надлежит помнить, что ежели он не добился того же, то это произошло только по его собственной вине.
— Если я не ошибаюсь, Том, скоро будет семь лет, как ты пришел сюда просить меня о месте?
— Да, сэр, теперь мне двадцать три года, — сказал Том.
— Ну, об этом ты мог бы и не упоминать. Ты выглядишь старше, а это важно для дела.
Я прекрасно помню, как ты пришел ко мне. С первого взгляда я понял, что из тебя выйдет толк: потому-то я и решил оказать тебе поддержку.
И я с удовольствием отмечаю, что был прав, — я вообще редко ошибаюсь!
Естественно, поначалу мне было несколько неловко продвигать своего племянника. Но я рад заметить, что ты делаешь мне честь, сэр, и будь у меня сын, я не стал бы огорчаться, если бы он был похож на тебя.
— Мистер Дин, постучав пальцами по табакерке, снова открыл ее и, совсем расчувствовавшись, повторил: — Да, я не стал бы огорчаться, если бы он был похож на тебя.
— Очень рад, что вы мною довольны, сэр. Я делаю все, что в моих силах, — сказал Том со свойственной ему гордой независимостью.
— Да, я доволен тобой.
Не буду сейчас говорить о том, что ты оказался достойным сыном, хотя и это обстоятельство повысило тебя в моих глазах.
Но как компаньону фирмы мне пришлось столкнуться с тобой на деловой почве, и я оценил тебя по заслугам.
Нашей фирме есть чем гордиться — великолепное предприятие, сэр, и имеются все основания предполагать, что оно будет развиваться и дальше: растет капитал — растут и рынки сбыта. Но есть еще одно условие, необходимое для процветания каждой фирмы, и крупной и мелкой. Это люди, двигающие дело, — люди определенных правил, не какие-нибудь щелкоперы, а те, на кого можно положиться.
В этом мы — мистер Гест и я — отдаем себе отчет.
Вот, например, три года назад мы взяли в компаньоны Гелла, выделив ему пай на маслобойне.
А почему?
Да потому, что его заслуги перед фирмой достойны награды.
Так всегда бывает, сэр; так было и со мной.
Правда, Гелл на десять с лишком лет старше тебя, но ведь у тебя есть другие преимущества.
По мере того как мистер Дин говорил, Томом овладевало беспокойство: ему надо было сказать дяде кое-что, никак не совместимое с предложением, которое, как он ожидал, сейчас последует, и Том опасался, что в силу этого его слова придутся мистеру Дину не по душе.
— Само собой разумеется, — продолжал мистер Дин, покончив с очередной понюшкой, — тот факт, что ты приходишься мне племянником, играет известную роль. Но я должен признать, что не будь этого обстоятельства, твое поведение в истории с банком Пелли все равно побудило бы мистера Геста и меня вознаградить тебя каким-нибудь образом за оказанную нам услугу. Итак, мы решили, принимая во внимание твое усердие и деловые способности, выделить тебе пай, который со временем рады будем увеличить.
Мы полагаем, что это во всех отношениях лучше, чем просто повысить тебе оклад.
Участие в деле на новых началах придаст тебе вес и послужит той подготовкой, которая позволит мне в будущем переложить часть забот на твои плечи.
Пока еще, слава богу, я со всем справляюсь, но годы берут свое — этого отрицать нельзя.
Я сказал мистеру Гесту, что побеседую с тобой, и после твоего возвращения с севера мы вновь обратимся к этому предмету и обсудим его во всех подробностях.
Неплохая перспектива для двадцатитрехлетнего юнца! Но, надо отдать тебе должное, ты это заслужил.
— Я очень благодарен вам и мистеру Гесту, сэр, и, конечно, понимаю, чем я обязан вам, дядя: ведь это вы определили меня на место, да и потом положили на меня немало сил.
Том произнес это дрогнувшим голосом и остановился.
— Да, да, — подхватил мистер Дин, — я не жалею сил, когда вижу, что будет прок.
В свое время я немало повозился с Геллом, без этого он не стал бы тем, что он есть.
— Но мне хотелось бы побеседовать с вами об одной вещи, дядя, Я никогда раньше об этом не заговаривал.
Как вы помните, когда распродавалось имущество моего отца, ваша фирма подумывала о приобретении мельницы; насколько мне известно, вы находили, что это будет выгодное помещение денег, особенно если сделать ее паровой мельницей.
— Да, да, разумеется.
Но Уэйкем перехватил ее у нас — он решил это сделать во что бы то ни стало.
Он любит перебивать людям дорогу.
— Может быть, я напрасно завел сейчас об этом речь, — продолжал Том, — но лучше, если вы будете знать, что у меня на уме.
Мне дорога эта мельница.
И я хотел бы выполнить последнюю волю отца — он просил меня попытаться вернуть ее когда-нибудь нашей семье: пять поколений Талливеров владели ею.