В Мэгги громко заговорила совесть.
— Вы правы! — воскликнула она с тем же детским раскаянием, что и прежде, когда он в чем-нибудь укорял ее. — Я знаю, что вы правы.
Я слишком много думаю о своих чувствах и недостаточно о чувствах других — о ваших, Филип.
Если бы вы всегда были со мной, чтобы бранить и поучать меня! Как много сбылось из того, что вы мне предсказывали!
Мэгги, пока говорила, облокотилась на стол и, опустив голову на руки, смотрела на Филипа с виноватой нежностью, как бы признавая его превосходство; он ответил ей взглядом, выражение которого постепенно обрело для нее свой смысл: ей показалось, что в нем сквозит понимание… Неужели же Филипу удалось проникнуть в то, что сейчас вспомнилось ей? В то, что было связано с возлюбленным Люси?
Эта мысль заставила Мэгги содрогнуться, ибо внесла ясность в ее положение и по-новому осветила все происшедшее накануне вечером.
Почувствовав в сердце тяжесть, порой сопровождающую внезапную душевную боль, Мэгги невольно убрала руку со стола и изменила позу.
— Что с вами, Мэгги?
Что-нибудь случилось? — спросил Филип с неизъяснимым беспокойством: он всегда готов был рисовать в трагическом свете все, что касалось их обоих.
— Нет… ничего, — сказала Мэгги, напрягая всю свою волю.
Нельзя допустить, чтобы у Филипа родилась эта чудовищная мысль; она должна гнать ее и от себя.
— Ничего, — повторила Мэгги. — Это только игра воображения.
Помните, вы когда-то говорили, что рано или поздно мне придется расплачиваться за свое отречение от жизни — кажется, вы так это называли? Ваши слова оправдались.
Я слишком страстно предалась музыке и всем прочим удовольствиям, как только они представились мне.
Она с решительным видом взялась за шитье, а Филип тем временем, наблюдая за ней, терялся в догадках — все ли она ему сказала, и не скрывается ли еще что-нибудь за ее словами?
Правда, это так похоже на Мэгги — мучиться из-за смутного недовольства собой.
Но тут раздался всем знакомый оглушительный звук дверного колокольчика, разнесшийся по всему дому.
— Какое шумное оповещение! — воскликнула Мэгги, полностью овладев собой, хотя и не без некоторого внутреннего трепета.
— Куда же девалась Люси?
Люси не осталась глуха к призыву колокольчика и спустя некоторое время, вполне достаточное, чтобы не спеша обменяться приветствиями, ввела Стивена в гостиную.
— Рад вас видеть, старина, — проговорил Стивен, направляясь прямо к Филипу и сердечно пожимая ему руку; Мэгги он поклонился издали. — Великолепно, что вы вернулись! Только зачем же так усердно подражать воробью и устраивать себе резиденцию под самой крышей, да к тому же исчезать и появляться, не извещая об этом слуг?
Я раз двадцать, не меньше, взбегал галопом по бесчисленным ступенькам в это ваше святилище искусств, и все понапрасну, хотя слуги уверяли меня, что вы дома.
Подобные вещи омрачают дружбу.
— Меня редко кто навещает, и потому я считал излишним ставить слуг в известность о моих отлучках, — сказал Филип, на которого в этот момент угнетающе подействовали мужественная жизнерадостность Стивена и его звучный голос.
— Надеюсь, вы хорошо себя чувствуете, мисс Талливер? — повернувшись к Мэгги, спросил Стивен и с чопорной учтивостью протянул ей руку, всем своим видом показывая, что исполняет долг вежливости.
Мэгги с гордым безразличием подала ему кончики пальцев, ответив: „Благодарю вас, прекрасно“.
Филип не сводил с них внимательного взгляда; Люси же, привыкшая к этим неожиданным переменам в их обхождении друг с другом, лишь с сожалением подумала, что какая-то инстинктивная антипатия время от времени берет верх над их взаимной благожелательностью. „Мэгги не из тех женщин, что могут нравиться Стивену; а ее раздражают в нем свойства, которые она принимает за самонадеянность“, — так объясняла себе все простодушная Люси.
Стоило Мэгги и Стивену закончить обмен подчеркнуто любезными приветствиями, как каждый почувствовал себя уязвленным холодностью другого.
И Стивен, забрасывая Филипа вопросами о его недавнем путешествии, все время думал о Мэгги и досадовал, что никак не может вовлечь ее в разговор, хотя раньше ему это неизменно удавалось. „У Мэгги и Филипа вид как будто не особенно счастливый, — подумала Люси, — первое свидание, верно, не принесло им радости“.
— Мне кажется, все мы немного отсырели от дождя, — сказала она Стивену.
— Не заняться ли нам музыкой?
Надо воспользоваться тем, что здесь Филип.
Спойте нам дуэт из „Мазаньелло“ — Мэгги не слышала его, и, я уверена, он ей понравится.
— Ну что ж, начнем! — воскликнул Стивен, направляясь к роялю. — Ла-ла-ла, — пропел он приятным басом, пробуя голос.
— А вы будете аккомпанировать, Филип? — спросила Люси. — Тогда я могла бы продолжать мою работу.
Вас это не затруднит? — добавила она, бросая на него милый вопрошающий взгляд и, как всегда, испытывая беспокойство, пришлось ли ее предложение по душе другому; как видно, ей не терпелось вернуться к вышиванию.
Филип просветлел при этих словах, ибо есть ли, кроме сильного страха и горя, такие чувства, которым музыка не приносила бы облегчения? А его в этот момент обуревали чувства глубоко затаенные и столь же сложные по своей сущности, как любое трио или квартет, призванные передать любовь, ревность, смиренную покорность и жгучее подозрение в одно и то же время.
— Для меня это удовольствие, — сказал оп, усаживаясь за рояль. — Только таким путем можно восполнить несовершенство человеческой природы и объединить в себе одновременно три лица — музыканта, певца и слушателя.
— Ну, как тут не позавидовать! — воскликнул Стивен.
— Мои руки ни на что не годны — впрочем, кажется, это вообще свойственно людям с государственным складом ума. Поразительная склонность к превосходству умственных способностей над всеми иными!
Надеюсь, вы обратили на это внимание, мисс Талливер?
— Стивен невольно, по своему обыкновению, апеллировал к Мэгги, и она, покраснев в ответ, не удержалась от колкости.
— Да, я обратила внимание на то, что вы склонны при случае обнаруживать свое превосходство, — сказала она, улыбаясь, и Филипу в эту минуту всей душой хотелось верить, что она не находит эту черту Стивена приятной.
— Будет вам! — воскликнула Люси. — Музыки, музыки!
А наши пороки и добродетели мы обсудим в другой раз.
Когда Мэгги слушала музыку, она всегда делала попытку заняться шитьем — и всегда безуспешно.
Сегодня она приложила к этому особые усилия, ибо мысль, что Стивену известно, как приятно ей его пение, рождала в ней уже не просто шутливый протест; к тому же она знала — он всегда становится так, чтобы видеть ее.
Но старания Мэгги ни к чему не привели: вскоре она выпустила из рук шитье, и все ее благие намерения растворились в душевном волнении, вызванном проникновенным дуэтом. Казалось, волнение это рождало в ней одновременно силу и слабость — силу, толкавшую ее к наслаждениям, и слабость, делавшую ее неспособной противиться им.
Когда мелодия неожиданно перешла в минор, Мэгги даже на мгновение привстала, так велико было ее возбуждение.
Бедная Мэгги!