Но у меня есть основания быть вполне уверенной в том, что я говорю.
Не спрашивай меня ни о чем.
А если догадаешься сам — молчи.
Только позволь мне поступать так, как я найду нужным.
С этими словами Люси перебралась со скамейки на колени к отцу и поцеловала его.
— Ты уверена, что не натворишь глупостей? — спросил он, любуясь ею.
— Да, папа, вполне уверена.
Я очень рассудительна: ведь это от тебя я унаследовала деловые таланты.
Разве тебя не привела в восторг моя тетрадь для записи расходов?
— Ну, прекрасно, прекрасно; если только этот юнец умеет держать язык за зубами, то хуже от этого не будет.
По правде говоря, шансы у нас невелики.
Ну, а теперь ступай и дай мне вздремнуть.
Глава VIII УЭЙКЕМ В НОВОМ СВЕТЕ
Не прошло и трех дней после разговора между Люси и ее отцом, нечаянно услышанного нами, — и вот, улучив минуту, когда Мэгги отправилась с визитом к тетушке Глегг, Люси уже в доверительной беседе посвятила во все Филипа.
День и ночь Филип с неутихающим волнением перебирал в уме все, что сказала ему Люси, пока наконец у него полностью не сложился план действий.
Ему казалось, что у него появилась надежда как-то изменить отношения с Мэгги или хотя бы устранить одно из препятствий, разделяющих их.
С лихорадочной напряженностью шахматного игрока в первом пылу увлечения он рассчитал и взвесил каждый шаг и сам был немало удивлен, неожиданно обнаружив в себе таланты стратега.
План его был в равной мере дерзким и осмотрительным.
Выждав момент, когда у отца не было более неотложных дел, чем чтение газеты, Филип подошел к нему сзади и, положив ему руку на плечо, сказал:
— Не хочешь ли ты подняться в мою обитель взглянуть на рисунки, отец?
Я наконец их развесил.
— Ноги уж не те, Фил: мне трудно взбираться по твоим бесчисленным ступенькам, — проговорил мистер Уэйкем, ласково глядя на сына и откладывая в сторону газету.
— Но так и быть, пойдем.
— Как хорошо у тебя здесь, Фил, лучше и не придумаешь, не правда ли? Прекрасное освещение дает эта стеклянная крыша, а? — не преминул, как всегда, сказать он, входя в комнату.
Мистер Уэйкем любил напоминать как себе, так и сыну, что это его отцовское великодушие обеспечило Филипу подобный комфорт.
Оп был хорошим отцом, и вернись Эмили в этот мир, ей не в чем было бы его упрекнуть.
— Ну, показывай, — сказал он, надевая очки и усаживаясь, чтобы немного отдышаться и осмотреть тем временем картины. — Да у тебя здесь превосходная выставка!
Клянусь, твои рисунки ничуть не хуже, чем у этого лондонского художника — как бишь его, — за картину которого Лейберн заплатил уйму денег.
Филип покачал головой и улыбнулся.
Сидя на высоком табурете, он что-то нервно чертил графитовым карандашом, чтобы унять внутреннюю дрожь.
Он наблюдал за отцом, который встал с места и с благодушным видом рассматривал картины, уделяя этому занятию гораздо больше времени, нежели того требовала его истинная склонность к пейзажу; медленно обойдя комнату, Уэйкем остановился, наконец перед мольбертом, где стояли два портрета, большой и маленький, — второй в кожаной рамке.
— Бог мой! Что это у тебя здесь? — воскликнул он, пораженный внезапным переходом от пейзажа к портрету.
— Я думал, ты давно уже не пишешь портретов.
Кто это такие?
— Это одно и то же лицо, — спокойно и без секунды промедления ответил Филип, — но в разном возрасте.
— А кто именно? — с нарастающей подозрительностью спросил Уэйкем, пристально вглядываясь в большой портрет.
— Мисс Талливер.
Маленький портрет, сравнительно удачный, передает, какой она была, когда мы учились с ее братом в пансионе в Кинг-Лортоне; другой, менее удачный, — какой я застал ее после моего возвращения из-за границы.
Уэйкем в бешенстве обернулся; сорвав с себя очки, он с побагровевшим лицом некоторое время стоял и свирепо смотрел на сына, словно подавляя желание одним ударом смести со стула это осмелевшее до дерзости тщедушие.
Не спуская с сына гневного взгляда, он засунул руки в карманы и бросился в кресло.
Филип не ответил на взгляд отца; по-прежнему внешне спокойный, он продолжал сидеть, не отводя глаз от кончика карандаша.
— Не хочешь ли ты сказать, что поддерживал с ней знакомство после возвращения из-за границы? — проговорил наконец разъяренный Уэйкем, тщетно пытаясь излить свой гнев в словах и топе, поскольку не мог выразить его решительными действиями.
— Да, в течение целого года — до смерти ее отца — я постоянно виделся с ней.
Мы встречались в чаще Красного Оврага, неподалеку от Дорлкоутской мельницы.
Я отдал свое сердце мисс Талливер и никогда не полюблю другую.
Я всегда мечтал о ней — с тех пор как увидел ее девочкой.
— Продолжайте, сэр!
И вы, разумеется, переписывались с ней все это время?
— Нет.
Я впервые сказал ей о своей любви накануне того дня, когда мы расстались. Она обещала своему брату не видеться со мной и не писать мне.